Но он должен. Хотя бы ради Гирфи, на которую теперь и глаза поднять будет стыдно. Что она скажет, узнай о случившемся? Все равно. Только она у него осталась.
Гирфи. Где она сейчас? Всего неделю назад он прикасался к ее русым, подобным шелку волосам, гладил плечи, целовал.
В мучительных размышлениях Старкальд не заметил, как на деревню легли сумерки. Зажглись огни у сторожевых вышек, скот загнали в хлевы, люди попрятались в утлые домишки. Густо повалил снег.
Беспросветная тьма окружила его. Она давила и высасывала остатки сил, кормила мучительными видениями, вкладывала в уши стоны и крики раненых. Старкальд мотал головой, стонал сам и отмахивался от наседающих призраков, вязнул в этом черном мареве бреда, отчаянно цепляясь за реальность, хотя та была еще ужаснее.
Ночь тянулась и тянулась.
Каждый час, проведенный в этом сарае, отдалял его от Гирфи, а сделать он ничего не мог. Наверняка, за миловидность ее не убьют, а найдут другое применение, о каком думать совсем не хотелось.
Колючий холод проникал до самых костей. Пока он дрожал, зарывшись в солому, вдруг нахлынули воспоминания о том, как судьба впервые свела его с любимой, и светлые грезы эти позволили беспокойному разуму забыться.
***
Старкальд не знал своих родителей. Много раз он представлял лицо матери, но в голове рождались лишь неясные, расплывающиеся образы. Быть может, она погибла или просто избавилась от него. Такое часто случалось в ту голодную пору.
Детство он памятовал плохо. Он дрожал от холода в мусорной яме, выпрашивал еду перед харчевней у каких-то строителей в засаленных робах, а его гнали или хуже — не обращали внимания, будто он пустое место.
Из города его спровадили, там хватало своих нищих. Какое-то время он побирался у руин давно покинутого монастыря и навидался в тех местах много жути, о которой предпочитал не вспоминать.
Потом его подобрал один сердобольный торгаш из Сорна и заставил за плошку каши с утра до вечера чистить и разделывать рыбу в лавке, отчего Старкальд настолько пропитался ею, что тошнотворный запах трески не выветрился даже месяцы спустя. От торгаша он, в конце концов, улизнул и оказался на службе у местного землевладельца Доннара Черного Быка, где поначалу ухаживал за лошадьми и украдкой наблюдал за тренировочными боями его личной дружины. К тому времени Старкальд повзрослел и раздался в плечах, и после очередной неудачной стычки с порчеными, где полегла целая дюжина ратников, Доннар счел, что такой здоровенный малец годится в строй, если его подучить обращаться с копьем, щитом и мечом, да показать какой стороной следует садиться на лошадь. Так у Старкальда началась воинская жизнь с каждодневными выматывающими упражнениями, суровым распорядком дня и неотвратимыми попойками по выходным. Ему даже стали платить, когда спустя несколько месяцев из учеников и новобранцев он превратился в сносного мечника и получил свой первый боевой опыт. Как большинство соратников, все имеющиеся монеты он просаживал на вино и шлюх или проигрывал в кости. Тогда-то страсть к игре и стала затягивать петлю на его шее. Когда удача благоволила, он не помнил себя от азарта и готов был поставить на кон все, что имеет. Нередко Старкальд обдирал собратьев до нитки, но иногда и сам вставал из-за стола с пустым кошелем.
Доннар помер, а наследники затеяли свару за его земли и изрядно помотали друг друга. Серебро у них вышло, большая часть дружины разбежалась.
Старкальд перебрался в Искорку и присягнул на верность князю Хаверону, мужу уважаемому, крепкому и суровому. Таким и должен быть хороший правитель, не то что трусливый и бестолковый Харси. Умелых бойцов князь привечал радушно, поэтому Старкальд пришелся ко двору.
Как-то раз он возвращался с объезда противоположного берега Студеной и окрестного полесья. Лето подходило к концу, и знойные дни все чаще сменялись пасмурными, а могучий ветер неустанно гнал над лесом низкие сизые тучи.
С холма он заметил чью-то стройную фигуру в сером сарафане, склонившуюся над темной рябью воды у схода, где обычно стирали бабы. Мелькнувшие в распущенных волосах голубые ленты выдавали в ней незамужнюю девушку.
Дороги размокли, кобыла спускалась по грязи нерешительно, боясь оскользнуться, и когда он, наконец, одолел кручу, молодка с лоханью у бока, озираясь, уже переходила мост. Прелестный стан ее и соблазнительные округлости приглянулись сварту, и он до того расхрабрился, что помахал ей. Девица была уже далеко, но, кажется, уголки ее губ дрогнули в улыбке.
Старкальду, как и многим дружинникам, живущим одной только службой, ухаживания давались тяжело. Он понятия не имел, как себя вести с красавицами и о чем с ними толковать. Весь его скудный опыт основывался на потешных играх с чумазыми нищенками в раннем детстве. Позже его пополнила продажная любовь на набитом соломой тюфяке в задней комнатушке сорнского борделя. Однако, Старкальд не упускал случая важно проехать на гнедом коне мимо девиц, распрямляя стан, нарочито вглядываясь куда-нибудь вдаль и подменяя робость показным горделивым равнодушием.
