— По-моему, вы слишком глубокомысленны и важны и ваша профессия вам явно во вред.
Она говорила колючим, едким тоном. Он понял, что надо быть осторожным.
— Вероятно, я и в самом деле такой. А может, я просто слишком глуп. — Он надеялся, что она не стала его врагом.
— Проводите меня, пожалуйста, в комнаты, — сказала она. — Право, не знаю, зачем я вышла сюда с вами.
Когда они подошли к освещенному дому, он сказал:
— Я не из тех, кто женится, Джин.
— Пожалуйста, не извиняйтесь.
Голос ее звучал холодно, она не смотрела на него. На веранде они расстались, но прежде она вдруг с укором взглянула на Энтони.
Генри Босмен, стоявший у стойки с коктейлями, был не единственным, кто заметил, как они вернулись из сада. И то, что другие тоже их видели, еще больше увеличило его ярость и заставило острее почувствовать свое унижение.
Заметив, что Энтони стоит один, Босмен тотчас подошел к нему.
— Гуляли? — спросил он с высокомерной улыбкой. Он слегка пошатывался, но его серые навыкате глаза смотрели твердо в одну точку.
— Да, погода прекрасная, — ответил Энтони. — А вы не выходили?
Вместо ответа Генри лишь посмотрел на Энтони с желчной ненавистью.
— Пойдемте выпьем, — предложил Энттони, беря Генри под руку, и шагнул было к стойке, но Генри поспешно высвободился и, повернувшись, быстро пошел прочь.
Энтони пожал плечами, глядя ему вслед.
«Бедняга, — подумал Энтони. — Если бы он знал!»
Зимний день. Солнце заливает своим бледнолимонным светом склоны Столовой горы, но глубокое ущелье, отделяющее ее от других гор, полно сумрака. С черных скал по обе стороны ущелья по капле стекает вода, собираясь в крошечные ручейки, питающие папоротники. Энтони и Рэн остановились, чтобы отдышаться после долгого неровного спуска.
— Какой чудесный вид, — промолвила Рэн.
А он смотрел на ее стройную фигуру, на медовое золото волос, на нежную линию шеи...
— Точно во сне, — прошептал он.
Она вопросительно посмотрела на него.
— Вы совсем не обращаете внимания на окружающую нас красоту, — с улыбкой заметила она.
Они издали увидели местечко в ущелье, залитое солнцем, и решили там отдохнуть.
Рэн осторожно гладила пальцами большой зеленый папоротник, росший у ее ног.
— Я все думаю, получу ли я когда-нибудь развод. Одному богу известно, какие планы на этот счет у Рональда...
— Что он пишет?
— По-моему, он теперь понял, что бесполезно просить меня вернуться. Судя по его последнему письму, он, кажется, решил наконец смириться.
— Но в суд-то он собирается подавать?
— Да, он дал мне понять, что если я не вернусь к нему в ближайшее время, он поручит своим адвокатам возбудить против меня дело на том основании, что я бросила его. Но мне кажется, он ничего не станет предпринимать, пока окончательно не уверится, что положение безнадежно.
На небе появились облака и заслонили солнце.
Некоторое время Энтони и Рэн молчали. Он смотрел на нее, и она отвечала ему ясным взглядом. Теперь ему и без слов было ясно, что положение того, другого, безнадежно.
Он смотрел на нее сейчас не сквозь розовые очки юношеской романтической влюбленности, а глазами мужчины, жаждущего женского понимания и дружбы.
— Почему вы забросили свои писания? — неожиданно спросила она. — В свое время я считала, что у вас есть безусловный талант к этому.
Он долго не отвечал ей. Ее вопрос вернул его к дням детства, проведенным в стормхокской школе вместе с Бобом Портом; к случаю на реке, когда они оба чуть не утонули, запутавшись в водорослях; к воспоминаниям о Уиннертоне, Пите дю Туа, Рен... Затем смерть матери, война...
Внезапно он сказал:
— Я думаю написать повесть о своей жизни.
— Правильно, а почему бы и нет? — Она захлопала в ладоши. — Такая книга позволит вам раскрыть перед всем миром свои мысли и душу.
Он кивнул. Но решение написать о себе книгу радовало его еще и по другой причине. Это позволит ему осторожно и постепенно раскрыть перед ней мрачную трагедию своей жизни. Он расскажет все так, как оно было на самом деле. Потребовалось несколько лет, чтобы его детский ум постиг всю глубину трагедии, связанной с его происхождением. Естественно, и теперь потребуется немало времени, чтобы все это описать. И когда Рэн увидит перед собой правду, эта правда покажется ей причудливее любой выдумки, и в то же время это будет величайшим испытанием для ее любви. Он считал, что если бы Рэн знала о тайне его жизни с самой первой минуты, когда они встретились еще почти детьми, она никогда не позволила бы себе влюбиться в него. Но любовь пришла раньше, чем она узнала. И главное теперь было, насколько глубока эта любовь, ее любовь... выдержит ли она, когда узнает...
Если чувство к нему окажется достаточно сильным и глубоким, оно составит их счастье до конца дней.
Запах сырой земли ударил им в нос, когда они, выйдя из скалистого ущелья, вошли под сень более гостеприимного леса; их горные ботинки слегка скользили по ковру из коричневых игл.
— Если мою книгу согласятся напечатать, — заметил Энтони, — она выйдет под псевдонимом.
Рэн глядела себе под ноги.
— Почему?
