Так разве он, Энтони, не прав, стараясь с наибольшей выгодой использовать свои преимущества и жить возможно более полной жизнью? Предположим, он объявил бы себя цветным, — чего бы только ему ни пришлось лишиться... Помимо остракизма со стороны общества, темнокожий человек, вроде Стива, терпит ущемление во всех областях жизни. Спортивные и общественные клубы, отели, рестораны и кафе, более или менее приличные кино и театры — все это только для европейцев. Многие должности, особенно на государственной службе, недоступны для цветного, многие профессии начисто исключены. Но и это еще не все. Всюду, где бы он ни был, ему дают почувствовать, что он неполноценный человек.
А кроме того, думал Энтони, он все равно не может вернуться в лоно народа, к которому принадлежал Стив, даже если б и захотел. Слишком он далеко отошел от своих единокровных братьев, и они теперь никогда не забудут его измены, будут держаться с ним холодно и отчужденно и в глубине души так и не простят ему.
— Налить еще чаю? — предложил он. — Чайник почти полон. — Слова, казалось, сами собой слетали с его губ, скрывая сумятицу его мыслей.
— Полчашки, пожалуйста. Хватит. Ну, а теперь твой черед рассказывать о себе.
— Хорошо. Но прежде скажи мне, чем ты еще увлекаешься?
— Только музыкой, своей скрипкой.
— Ты попрежнему любишь играть на скрипке?
— О да! Я каждый день играю. Быть может, когда-нибудь я смогу выступить солистом на концерте большого симфонического оркестра — только для не-европейца в нашей стране на это очень мало надежды.
— Кто же твои любимые композиторы?
— Моцарт и Бетховен. У меня много пластинок с их произведениями. У меня есть все фортепьянные концерты Бетховена, за исключением третьего, а также его концерт для скрипки. В Порт-Элизабет среди цветных много музыкантов-любителей. — В голосе Стива послышалось оживление. — С год назад я создал музыкальный кружок из моих друзей. Нас десять человек в этом кружке, и я им руковожу. — Он даже рассмеялся от удовольствия.
— Прекрасно, — заметил Энтони, чтобы что-то сказать, но мысли его были далеко: он думал о матери, их матери.
— Ну вот, опять мы отвлеклись от разговора о тебе. Рассказывай, Энтони, как ты-то живешь?
— В общем сносно.
Он вкратце рассказал о событиях военных лет, о том, чего достиг в своей области, какое положение занимает в фирме.
Стив внимательно слушал.
— Хотелось бы мне знать, как-то живет наш маленький Стормхок? — заметил он, мечтательно устремив глаза вдаль.
— Я не получаю оттуда никаких вестей. А ты?
— Тоже нет. Помнишь те времена, а, Энтони? Бедная мама, как она, должно быть, страдала. — Наступило короткое молчание. — Ты еще не думал о женитьбе, Энтони? У тебя есть любимая девушка или что-нибудь в этом роде?
Энтони хотел было рассказать ему о Рэн и Джин, но потом передумал.
— Ну, что ты, я этими делами не занимаюсь, — рассмеялся он и, повернувшись, подошел к книжному шкафу. — У меня нет для этого времени. Слишком много работы. Ты видел всю мою квартиру? — спросил он, указывая на портьеры, отделявшие помещение, где он спал, от того, где они сейчас находились.
— Нет, не всю.
— Я говорю так, точно у меня тут дом со службами. — Энтони откинул портьеру. — Иди сюда, я покажу тебе вторую половину своих покоев — королевскую спальню.
Они прошли за портьеры. Стив тотчас подошел к широкому окну, выходившему на море.
— Днем у тебя отсюда, должно быть, прекрасный вид, — сказал он.
— Да и ночью тоже. Так красиво, когда луна выплывает над заливом. — Энтони внимательно посмотрел на Стива. — Ну, а ты? Были у тебя какие-нибудь увлечения?
— Я еще молод, ты же знаешь, — смущенно улыбнулся Стив.
— Это не ответ. А ну, выкладывай.
— Так уж и быть, скажу: у меня есть любимая девушка. Она на полгода моложе меня. Она — учительница в школе.
—Расскажи мне о ней, — попросил Энтони и тут же, решив ступить на запретную почву, добавил: — Она цветная, Стив? — Он даже удивился, что сумел так открыто и просто спросить об этом.
— Конечно! Неужели ты думаешь, я рискнул бы связаться с европейкой? К тому же ты знаешь, как я смотрю на такие вещи. Если бы даже я и мог, я никогда не стал бы выдавать себя за европейца. Не считай, что я осуждаю тебя...
— Хотелось бы мне знать, Стив, можешь ли ты не испытывать ко мне злобы?
Впервые за весь вечер он почувствовал, что они говорят свободно и откровенно, и у него стало легче на душе.
— Нет, я не думаю, что тебя следует осуждать. Так нас воспитали. И я не могу не посетовать за это на наших родителей, особенно на маму. Вся ее жизнь была сплошным стремлением бежать от действительности, скрыть нашу тайну — ради этого она отделяла меня от тебя, веря в то, что ты будешь жить, как белый. Я был все время своего рода семейным пугалом, и мне это давали чувствовать. А бедняга отец был человек бесхарактерный. Впрочем, я и его виню в том, что он определил нас в школу, в которой мы не могли не быть пасынками.
— Он, конечно, прежде всего старался угодить матери.
