У него нехватало духу ей ответить. Мужество вновь покидало его. Нет, на сей раз он не поддастся слабости. Он заставит себя произнести эти слова. Молчание доставило ему уже достаточно боли.
— Я думал... это, конечно, просто так пришло мне в голову... Вот, значит, я думал... не была ли вызвана вспышка твоего отца тем...
Что это? Воображение сыграло с ним злую шутку или же в самом деле лицо ее внезапно приняло странно восковой оттенок, а глаза сузились? Она уже не спрашивала его, почему он молчит; тогда он взял себя в руки и попытался закончить фразу:
— ...тем, что в нем была... могла быть... примесь...
— Ты хочешь сказать: цветной крови?
— Да, Рэн, так обычно ведут себя люди,— сказал он, волнуясь и потому говоря очень быстро, — которым есть что скрывать.
С минуту она в изумлении смотрела на него. Потом расхохоталась.
— Нет, мой дорогой, ничего подобного
Ему же казалось, что комната вдруг наполнилась густым белым туманом, отзывавшим горечью на его дрожащих губах. Когда зрение его прояснилось, он посмотрел на Рэн, и раскаяние, которое он увидел на ее лице, усугубило его горечь, ибо оно означало, что отныне ей придется, — если она не захочет причинять ему боли, — быть очень осторожной в словах. А раз так, раз появится необходимость в чем-то сдерживаться и таиться друг от друга, раз они не могут уже больше стоять на равной ноге, а скорее должны будут находиться на разных полюсах («Ничего подобного у нас быть не может»), откуда же тогда возьмется то взаимопонимание, которого он так жаждал? Как он сможет быть уверен, что любые ее слова, любые признания не вызваны просто чувством симпатии или желанием преодолеть существующую между ними пропасть?
Он отвернулся и поглядел в окно на море цвета халвы. Не прошло и минуты, как он почувствовал ее руки, обвившиеся вокруг его шеи, — он боялся только одного, чтобы она не стала извиняться: ее извинения сейчас только сильнее ранили бы его.
Но она лишь совсем тихо произнесла:
— О, Энтони...
Он услышал, что она всхлипывает...
Зазвонил телефон. Он перегнулся, высвободил одну руку и поднес трубку к уху.
— Хэлло, хэлло!
Энтони не отвечал.
— Хэлло, хэлло, хэлло!
Энтони тихо положил трубку на аппарат. Потом сказал:
— Рэн, ты должна тщательно все обдумать. Пройдет какое-то время, прежде чем ты осознаешь все, чем чреваты наши отношения. Для этого потребуется, быть может, день, два, а то и неделя. И ты и я — мы должны взвесить все хладнокровно, а не под влиянием чувства, которое неизбежно владеет нами, когда мы вместе. Поэтому сейчас тебе лучше уйти. Пойди к себе и побудь одна — пока ты не будешь уверена, абсолютно уверена, что ты хочешь ко мне вернуться.
Он взял ее под руку и повел к выходу. Она шла медленно, нехотя. У двери они остановились. Она жалобно посмотрела на него.
— Я, пожалуй, не пойду тебя провожать, — сказал он.
— Нет, не нужно, раз тебе не хочется. — Она протянула ему свои теплые губы. Ее жаркий поцелуй болью отозвался в его сердце. — Мое решение известно. И мне нет нужды уходить от тебя. Я все равно вернусь. — В глазах ее стояли слезы.
— Ты должна уйти, — терпеливо повторил он усталым голосом. — Возвращайся только в том случае, если ты будешь абсолютно уверена в своем решении. — На лице его читались все муки ада.
В отчаянии она повернулась и вышла.
Не успела она выйти, как снова зазвонил телефон. Энтони подошел к аппарату, снял трубку и положил ее на стол.
Через полчаса у дома Энтони остановилась машина. Человек, сидевший за рулем, вышел, поднялся по ступенькам подъезда и постучал. Ответа не последовало. Он повернул ручку — дверь оказалась не запертой. Он вошел, но в квартире не было никого. Осмотревшись, он увидел телефонную трубку, лежавшую на столе, и медленно понимающе кивнул. Потом посмотрел в окно — солнце садилось, и вся комната была озарена розоватым отсветом заката.
Тогда он подошел к столу, присел и написал:
Дорогой Энтони!
Поскольку Вы не подходите к телефону, я решил заехать лично, чтобы высказать Вам свое восхищение Вашей речью на суде и заявить, что я буду счастлив всегда считать Вас одним из своих самых близких друзей.
Искренне Ваш
Жаркий летний вечер. Сумерки.
Тишина и молчание парят в глубоком горном ущелье — лишь журчит струйка воды, водопадом сбегающая со скал.
Но внезапно звук шагов нарушает торжественную тишину: шуршат, осыпаясь, камешки, трещат ветки, шелестит листва.
Вверх по откосу взбирается человек — он молод и хорошо сложен. На нем пиджачная пара, крахмальная рубашка с галстуком, легкие полуботинки.
Двое альпинистов, спускающиеся вниз, поравнялись с ним. Они одеты совсем не так, как он. На них — трусы цвета хаки, рубашки с отложным воротником, горные ботинки. Он вежливо, но решительно отклоняет их предложение проводить его, и они продолжают свой путь вниз.
Теперь он один — вокруг только горы, отвесные скалы, журчащие водопады да небо.
