— Вы ведь сами понимаете: для Вани это единственный шанс, — тихим, но твердым голосом сказала она. — В России у него нет будущего. Вы же работали в интернате, вы сами все знаете. Таких детей, как Ваня, держат в кроватях, а в Америке он получит образование.
— Вы считаете, я мало для него сделала? Тогда посмотрите, как он изменился! Разве он похож на ребенка из детского дома? В нашей семье он стал своим. Я лечу ему ноги, каждый день даю витамины. И здесь я не на отдыхе!
— Мы очень благодарны вам за все, что вы для него сделали. Вы взяли его, когда мы уже почти отчаялись…
— Вот именно! Другую такую дуру вы бы вряд ли нашли! Никто на свете не согласился бы с ним возиться!
— И все-таки, Лена, такой возможности у Вани наверняка больше не будет. Вы не хуже нас знаете, что в России не существует школ для таких детей.
— Я все понимаю! А меня кто-нибудь хочет понять? — почти выкрикнула Лена и отодвинула стул. — Мы его любим, и он нас любит. Ребенок должен жить там, где его родные. — Лена судорожно вздохнула: — Вы отнимаете у меня сына!
Лена вбежала в гостиную, схватила сигареты и метнулась к двери. Выходя, она с силой хлопнула ею. Ваня заметил, какое у нее огорченное лицо.
Мальчик довольно долго смотрел на сверкающую машинку, которую ему подарила Ирина, а потом бросил ее на пол. Лидером она не будет. Он подумал и изо всех сил стукнул по ней другой машинкой. К нему подошла Ирина и встала рядом на колени. Но он видел ее смутно, как сквозь сон.
— Ванечка, что случилось с машинкой? Кажется, она попала в аварию.
— Это полицейская машина. Она приехала всех нас арестовать и увезти отсюда.
— Но за что же? Ведь никто не сделал ничего плохого. И никого не будут арестовывать. А мы с тобой завтра поедем в Москву. Там кое-кто очень тебя ждет.
Ваня продолжал ломать игрушки. Новая машинка, с силой пущенная по комнате, врезалась в ножку стола, перевернулась и по инерции прокатилась еще немного. Ваня поднял ее и швырнул об пол. Потом точно так же начал кидать и крушить остальные машинки. Вскоре перед ним высилась только куча обломков.
Вечером, когда женщины ушли, Лена напустилась на Ваню:
— Почему ты не сделал, как я сказала? Почему не прогнал их? Только зря разломал все игрушки! — Лена наклонилась над Ваней с искаженным от гнева лицом. — Я думала, ты меня любишь! А ты просто гадкий мальчишка! Ты меня подвел!
У Вани скрутило живот. Он не хотел слушать таких жестоких и несправедливых слов. Обида за все последние дни, когда она почти не разговаривала с ним и только указывала, что делать, выплеснулась наружу:
— Я тебя не люблю! А завтра уеду в Москву!
Ваня тотчас же пожалел об этих словах. Лена молча вышла из комнаты. Вернулась через час — с чемоданом. Не проронив ни звука, сложила в него Ванины вещи, не забыв и бесценные машинки. Потом, все так же молча, уложила Ваню в постель и выключила свет. Эта сцена жива в Ваниной памяти и сегодня.
На следующий день Лена пришла будить его, едва начало светать. Она по-прежнему с ним не разговаривала. Ваня набрал полную грудь воздуха:
— Ты же знаешь, что я тебя люблю. Прости за то, что я вчера сказал. Я буду скучать по тебе, мама.
Ваня ждал, что она в ответ обнимет его, но Лена оставалась холодной и неприступной как скала. Он впихивал в себя последние ложки овсянки, когда раздался звонок в дверь. Лена подхватила Ванин чемодан, сунула под мышку его пальто и потащила мальчика к стоявшей внизу машине. Усадила его на заднее сиденье и захлопнула дверцу. Даже не попрощалась.
Даже через десять лет, вспоминая это драматичное расставание, Ваня не мог сдержать дрожи:
— Я очень хотел помириться с Леной. Мне было горько думать, что рана, нанесенная нашим расставанием, так и останется зиять. Но она меня не простила.
Лена тоже не забыла того дня. И она, несмотря на прошедшие годы, тоже не может говорить о нем спокойно — от волнения у нее сдавливает горло. В версии Лены ее разлука с Ваней выглядит немного иначе. Ночью она много раз подходила к его кровати, беспокоясь, что он не спит. “Наверное, Ваня был слишком мал, чтобы понять, как больно мне с ним расставаться. Я действительно словно утратила дар речи — видимо, под влиянием шока. Не думала я, что настанет день, когда он меня покинет. И если я молчала, то не от бесчувствия, а от страшной боли. Но он истолковал мое молчание как обиду на него. Думаю, нам обоим в тот день было плохо”.
В аэропорту Ваня отвлекся от мрачных мыслей. Вид самолетов совершенно его заворожил, а уж когда они направились к самому большому самолету, летевшему в Москву, его восторгам не было предела. Но уже в самолете он снова погрустнел — скучал по оставленной им семье — единственной, которую знал в своей жизни.
Весь полет он терзал плюшевого мишку, подаренного Ириной, — дергал за уши, выворачивал ему лапы, бил о свое колено. Несчастный мишка — ему выпала роль своего рода громоотвода. Ваня вымещал на нем все свои страхи перед неведомым будущим и все жгучие обиды за прошлое.
