– Телефон, мама, – произнесла Анечка еле слышным голоском.
Слышать, как она бредит, было невыносимо. Ленка решительно отпорола рукав и разложила его на коленях, чтобы располовинить его вдоль.
– Телефон, – повторила Анечка чуть громче.
– Потерпи, миленькая, – попросила Ленка. – Скоро нас заберут отсюда.
– Возьми телефон… Позвони дедушке…
Ну да, конечно! Как же Ленка сразу не догадалась! Поднять с пола оставленную Лехой трубку и набрать знакомый номер – это же так просто, куда проще, чем изображать из себя альпинистку или задушить человека своими собственными джинсами…
– Папа! – закричала Ленка, когда после бесконечно долгих гудков услышала в трубке знакомый голос. Никогда еще он не казался ей таким родным.
– Ленок?.. Леночка?.. Ты где?..
Она, как могла, объяснила, где находится. На последовавший вопрос о Лехе Катке коротко ответила, что в некотором роде он здесь, но угрозы собой уже не представляет… Да, да, именно рядом… Нет, этот разговор Леха не слышит и слышать не может… Почему?.. Ленка объяснит все потом, а сейчас пусть отец немедленно ищет этот проклятый недостроенный цех на отшибе, потому что Анечке плохо, очень плохо. «Мне тоже», – хотела пожаловаться Ленка, но не сумела. Все кружилось у нее перед глазами, как будто она опорожнила еще одну бутылку бурбона.
Отец пообещал добраться к ним за полчаса, максимум за полтора, если придется объездить всю округу. Он торопливо говорил что-то еще, но трубка уже выпала из разжавшихся Ленкиных пальцев. Она оказалась слишком тяжелой, чтобы долго удерживать ее на весу.
Ленка лежала на боку, ее колотил озноб. Такой сильный, что у нее зуб на зуб не попадал, когда она взмолилась в перевернутое на девяносто градусов пространство:
– Приезжай поскорей, папочка…
Жаль, что Громов этого не слышал, потому что в последний раз дочь обращалась к нему так более двадцати лет назад.
– Па… – Ленка не договорила.
А над серым цехом кружила воронья стая, привлеченная мужским трупом, распластавшимся внизу. Остальные две жертвы были пока что живы – маленькая девочка, укутанная в одеяла, и ее взрослая мать, так и не сумевшая натянуть на себя грязное пальто с оторванным рукавом. Но вороны всегда чуяли приближение смерти заранее и умели ждать. Тем более, когда было чем полакомиться, пока суд да дело.
Кр-ра!.. Кр-ра!.. Кр-ра-аа…
Накануне Семен Светлицкий по прозвищу Сэм впервые задумался о том, что жизнь – это не сплошной праздник, когда ты гарцуешь на всевозможных тусовках, беззаботный, как мальчуган, оседлавший палочку: хип-хоп, хип-хоп! Нет, все гораздо сложнее. Помимо кокаина, экстази, чипсов и жвачки в мире, оказывается, существует такая хреновина, как взрывчатка, и однажды благодаря ей твою сестрицу Раису разносят в клочья вместе с ее драндулетом. Вот тут-то для тебя и начинается настоящая взрослая жизнь, ну бы ее на фиг.
– Сёмочка… Как же так, а? Что же нам теперь делать, Сёмочка? Как жить дальше?
Это предок ноет. Из спальни. Лицом желт, хоть самого в гроб клади. Поэтому в спальню заглядывать неохота.
– Поспи, папа, – просит Сэм, повышая голос почти до крика. – Тебе нужен покой.
– Какой покой, сынок? – подключается мамахен. Она постоянно бродит из комнаты в комнату, бесшумная, как привидение, и постоянно пугает Сэма до икоты. А когда подает голос, он напоминает звучание расстроенной виолончели. – Нашей Раечки, нашей крови-и-инушки нет больше с нами… Ты бы покушал что-нибудь, сынок. Хочешь оладушков?
– Нет, – решительно мотает головой Сэм. – Лучше иди к отцу, мама. Ты же видишь, как его подкосило.
– Я так боюсь за него. Ему ведь скоро шестьдесят, а это не шутка.
– Сё-о-мочка, – доносится из спальни, – сыно-о-ок… Ох, сил моих нет… Ох, нет больше моей мóчи…
Рехнуться можно, честное слово!
Полуобняв мамахен за плечи, Сэм ведет ее в спальню, приговаривая:
– Ты тоже ложись. Я обо всем позабочусь, все устрою. А вы отдыхайте и не… Короче, ни о чем не думайте.
– Гроб красный заказал, сынок? – беспокоится мамахен.
– Красный, красный. Вернее, черный. Так, садись на кроватку, мама. Теперь ложись… Ножки протяни…
– Скоро мы с твоей матерью действительно протянем ноги, – пускает слезу отец. – Как дома пусто… Больно как!..
– Спите, спите, – кивает Сэм, спеша выбраться из угнетающей его спальни.
Его ноздри брезгливо сужены.
Все эти дни от занемогших родителей за версту разит мочой и сердечными каплями, а в похоронных конторах вообще духан стоит такой, словно эти гады свои венки с могилы на могилу передают, по эстафете. Ну а в морге и того похлеще – не попудри Сэм нос перед походом, он бы там вмиг коньки откинул, с Райкой за компанию. То, что от нее осталось, называлось фрагментами тела. Век бы не видеть их, этих фрагментов!
Ох, и подкинула же ты всем проблем, сеструха! Стервой жила, стервой и померла.
