Я от пережитого лыка почти не вяжу, встаю, среди раненых брожу, пистолеты, как грибы, собираю. А Серега по-прежнему в луже валяется, поскуливает, зубами дробь выбивает. Олег ему: «Успокойся, Сережа. Все присутствующие живы, хотя здоровыми их не назовешь. Вставай, а то простудишься».
Потом он к хачикам с небольшой речью обратился. Мол, они сами на неприятности нарвались, так что впредь пусть хорошенько подумают, прежде чем принимать какое-то решение. «А боссу своему передайте, – говорит, – что в следующий раз я его за такие шутки лично свинцом нашпигую».
С тем и исчез.
Грузины сразу заворочались, загомонили по-своему, мобильники свои подоставали, стали к джипу сползаться. Да только уехать им не удалось. У их внедорожника радиатор оказался простреленным, и пар оттуда валил, как из пасти дракона.
Это меня доконало окончательно. Ну, думаю, чудеса творятся в мире! Олег ведь не только всю эту грузинскую братию прицельными выстрелами на асфальт уложил, но и про джип не забыл. И это в то время, когда в него самого стреляли сразу с четырех рук! Короче говоря, спец. Не в тирах мастерство свое оттачивал.
Становиться у такого на пути – все равно что под танк бросаться. Так что предупреждаю сразу: когда дело до протокола дойдет, то я, Дубинский Юрий Михайлович, русский, пятьдесят пятого года рождения, ни фига толком не видел, не помню. Кто в кого стрелял? Знать не знаю. Пьяный был, а потом испугался очень. Так и пролежал с закрытыми глазами. Живой труп, хе-хе.
И стращать меня, граждане милиционеры, бесполезно. Я этой ночью так напугался, что на всю оставшуюся жизнь хватит. Не приведи господь заиметь такого врага, как этот вольный стрелок. Чур меня!..
<p>Глава 12</p><p>Прошлые грехи смывают, чтобы совершать новые</p><p>1</p>Даже порядком запущенный дом перестает казаться чужим и неприветливым, когда в камине и в печке жарко полыхает огонь.
На прутике со скворчанием поджаривается ломтик сала, которое вскоре ляжет на круто посоленный черный хлеб и отправится прямиком в рот: ам! Глухо бубнит телевизор, на экран которого смотреть гораздо скучнее, чем в пылающий очаг. Потрескивают подсушенные дрова, тоненько попискивают сырые. За окнами чернота, расцвеченная отражениями комнаты, в которой ты находишься. Тепло, уютно. Если бы не тревожные мысли, то так бы и мурлыкал кверху пузом, словно разомлевший кот…
Костечкин, само собой, до подобного безобразия не опускается, он ведь хоть и бывший, а все ж таки сотрудник милиции – не какой-нибудь там Васька или Барсик. У него настоящее боевое ранение имеется. Ему доверено стеречь пленницу, и он ее стережет. У него строгое, непреклонное выражение лица, у Костечкина. Даже когда он жует сало или маринованные огурцы, которые достает рукой из банки. Слева от него – початая бутылка «Столичной». Справа – табельный пистолет, который в скором будущем придется сдать. Костечкин уже мысленно сочиняет свой рапорт об отставке, и это занятие увлекает его больше, чем написание докладов для руководства.
«…а посему довожу до вашего сведения, что считаю свое дальнейшее пребывание в правоохранительных органах нецелесообразным. Процветающая в управлении коррупция…»
