Забросив в багажник колесо с проколотым скатом, Калугин принялся искать чистую тряпку, которой можно вытереть руки. В машине нашлась только ветошь, к которой и прикасаться-то было противно, а носового платка хватило лишь на три пальца левой руки. Как же предстать с такими ручищами перед начальством? Если бы в кабинет Калугина сунулся столь неопрятный ученик, он выставил бы неряху вон, приказав ему сначала привести себя в порядок. Директору школы пока не указывали на дверь в облисполкоме, но экспериментировать не хотелось.
Рассеянно глядя по сторонам, Калугин наткнулся взглядом на странную компанию, целеустремленно идущую в его направлении. Впереди вышагивала девица лет двадцати пяти. Рваный свитер крупной вязки, грязные джинсы, в которых только по полу валяться, вместо прически – космы. При такой фигуре девице бы следить за собой, а она опустилась. Алкоголичка, решил Калугин, и стал шарить по карманам в поисках ключей от «Опеля».
Он замер, когда опознал в парне, сопровождающем подозрительную девицу, своего арендатора. Теперь, когда сотрудничество с фирмой «Заря» оказалось под большим вопросом, Калугину совсем не хотелось общаться с этим развязным молодым человеком, тем более что его имя-отчество вылетели из головы. Помнилась лишь фамилия – Бреславцев. И этот Бреславцев с какой-то маленькой замухрышкой на руках двигался прямиком на Калугина.
Делать было нечего, пришлось срочно подготавливать лицо для приветливой улыбки.
– Здравствуйте, э…
Тут Калугин запнулся, и не только потому, что не смог придумать, как обратиться к Бреславцеву. Просто его спутница сделала страшные глаза, как бы желая предупредить о чем-то директора школы. О чем? Что здесь происходит, черт подери?
Вместо того чтобы улыбнуться, как было намечено ранее, Калугин взялся за ручку дверцы и рванул ее на себя, совершенно выпустив из виду, что замки «Опеля» заперты.
Девица, лицо которой остановившийся позади ее Бреславцев видеть не мог, скорчила очередную гримасу, пуще первой. При этом она красноречиво указала глазами на гаечный ключ, который держал в руке директор школы.
Ситуация нравилась тому все меньше и меньше. Так, глядишь, в какую-нибудь некрасивую историю вляпаешься, что чревато самыми непредсказуемыми последствиями. Авторитет завоевывается долго, а теряется моментально. Общение с девицами в драных свитерах – это последнее, к чему стремился Александр Сергеевич Калугин у общественности на виду.
– В чем дело? – возмутился он. – Что вы тут… – Хотелось сказать: «…рожи корчите», но кто знает, какие отношения связывают Бреславцева и его спутницу, поэтому директор спешно подыскал нейтральный вариант: – Комедию ломаете?
– Какую комедию? – настороженно покосившись на девицу, Бреславцев отодвинул ее в сторону и уставился на Калугина. – Что за комедия, я спрашиваю?
– Она мне знаки какие-то подает, – пожаловался Александр Сергеевич. – С какой стати, хотел бы я знать? Мы с ней совершенно незнакомы.
– Ах, знаки…
Бреславцев ударил спутницу по щеке, раз, другой, а потом свирепо встряхнул негодующую девочку, попытавшуюся вырваться у него из рук, и рявкнул:
– Цыц, соплюха!
Ну вот, худшие подозрения Калугина подтвердились. Не попадая ключом в замочную скважину своего «Опеля», он забормотал:
– Выяснять отношения на людях совсем не обязательно. А применять рукоприкладство в присутствии маленьких детей и вовсе недопустимо.
– Смотри сюда, чмо педагогическое! – прикрикнул Бреславцев.
Александр Сергеевич почему-то моментально сообразил, что призыв адресован именно к нему, хотя так грубо к нему уже давно не обращались. Повинуясь окрику и жесту, он заглянул под приподнятую полу пальто, наброшенного на девочку, и похолодел. Оттуда торчал ствол пистолета, направленный прямо в живот директора школы № 37. Однажды его уже называли «чмо», было дело, но в него еще никогда не целились из боевого оружия, и ощущение было такое, что хоть прямо отсюда в уборную беги, не потрудившись запастись бумагой. Только вот бегать Калугину никто позволять не собирался, это он понял без специальных разъяснений.
– Открывай машину, – скомандовал Бреславцев, – и садись за руль.
– Простите, как вас зовут? – спросил Калугин, с трудом проглотив комок, вставший поперек горла.
– Зови просто Лехой, – разрешил Бреславцев.
– Алексей, э…
– Говорю же тебе: Леха. А ты, кажется, Санек?
– Вообще-то Александр Сергеевич.
– Это Пушкин – Александр Сергеевич, а ты – Санек, педагог. Полезай в тачку.
– Но я не могу, – взмолился Калугин. – У меня руки дрожат, смотрите. Забирайте машину и делайте что хотите. Только без меня.
– Уссался? – насмешливо спросила лохматая девица.
По ее правой скуле размазалась кровь, но она чувствовала себя явно увереннее, чем Калугин, которого еще не били. «Пока не били, все еще впереди», – подумал он, и мошонка его сжалась от тоски.
