Что-то плохое ожидало Ильича впереди, что-то пострашнее смерти, и он уже жалел, что не стал отстреливаться, хотя жалеть о чем-либо было поздно.
– Эх, не крещеный я, обидно, – сказал он, когда его и Писка запихнули в багажник и повезли неведомо куда.
– Зачем с нас штаны сняли, а? – волновался товарищ, делая безуспешные попытки улечься поудобнее. – Драть будут, что ли?
– Если бы. В спущенных штанах не шибко побегаешь, вот какая штука. Допросят и пощелкают на хрен. Будем валяться на свалке с голыми жопами. Ты в бога веруешь?
– Для чего же нас щелкать? Что мы им сделали?
Ильич невесело засмеялся:
– Ты прям как тот украинский хлопец из анекдота: «Пийду-ка я, батько, у лис, москаликов постреляю». – «А як що воны – тэбэ?» – «А мэни за що?»
Писку немедленно захотелось задушить хихикающего Ильича, хотя со связанными руками об этом нечего было мечтать.
В тесном багажнике не очень-то потрепыхаешься. Не перенесешься в прошлое, когда еще только мечталось стать бандитом и все виделось в розовом свете: кабаки, сауны, крутящиеся на пальцах стволы, дорогие тачки. Ну, имелся ствол, и что, сильно он помог? И какой понт от иномарки, в которую уже не сядешь? И что толку от золотых гаек на пальцах?
От невозможности что-либо изменить в своей судьбе Писк протяжно завыл во весь голос. Ильич вжался спиной в дальний угол багажника. Ему показалось, что он заперт в темноте с бешеной собакой.
Сосо вдавил подошву в щеку пленника и развернул его к себе лицом:
– Ты кто, падаль?
– Писк.
– Тебя мышка родила, да? Или, может быть, все-таки женщина?
– Женщина.
– Зачем же тогда пищишь, как мышка?
Что тут ответишь? Писку оставалось лишь лежать на сыром песочке и покорно ждать, что с ним сотворят дальше. Уже оставили без штанов, уже превратили губы в кашу, зубы – в дробь, уже лишили последних остатков мужества. Все произошло с ним так быстро, так неотвратимо.
А рядом расстилалась водная гладь, где летом всегда шумно, многолюдно. Ходишь по пляжу, подсолнухи поплевывая, и выбираешь телок пофигуристее: «Ты, ты и ты»… – «А можно и я тоже?»… – «Ладно, и ты. Пошли вы все на хрен, га-га-га».
Солнце шпарит, как оглашенное, молодые девахи лифоны поснимали, мужики опасливо воротят морды в сторону. Весело, вольготно. Теперь осень, теперь все по-другому. Ветви деревьев над головой голые, ветер гонит по пляжу обрывки газет, листья, мусор. А вокруг кавказцы, по-вороньи гыркают, зябко ежатся, стволы из руки в руку перекладывают. Кончилось лето. Все кончилось.
– Где Каток? – спросил Сосо, усиливая нажим подошвы. – Скажешь – отпустим.
Писк знал, что грузин врет, и тот понимал, что Писк знает, а все равно почему-то верилось в хорошее. Прямо до слез.
– Не знаю я, – жалобно сказал Писк. – Свалил Каток. Забрал заложниц и свалил.
Кожаный ремешок мешал клятвенно сложить руки на груди, а так хотелось! Только бы поверили, только бы отпустили! Ведь бывают же на свете чудеса, а? Однажды катковцы двух близняшек подушками придушили и пиками потыкали, а одна из них, как потом узнали, все-таки выжила, хоть и рехнулась совсем.
Значит, все-таки есть бог, значит, есть надежда на спасение! Помоги же Писку, рабу своему грешному, господи!.. Спаси и помилуй!
Нет, ничего не слышит боженька, ничего не видит. Неинтересно наблюдать ему, как бандиты друг с дружкой счеты сводят.
Сосо забросил в рот жвачку, лениво подвигал челюстями.
– Говоришь, Светланы Кораблевой знать не знаешь и в глаза никогда не видел?
– Фамилия той бабы, которую мы у себя держали, Громова, – заговорил Писк, стараясь быть максимально убедительным.
Но засохшая кровавая короста залепила ему ноздри, и теперь он отчаянно гундосил, что раздражало Сосо все сильнее и сильнее.
– Все это я уже слышал, – сказал он, ударяя пленника каблуком в подбородок. – И про героического деда Громовой слышал, который вам полтора лимона отвалить пообещал. Скажи мне лучше, как с ним связаться? Телефонный номер назови.
– С ним только Леха Каток напрямую общался! – прокричал издали Колян по кличке Ильич. Тоже без штанов и фактически без лица, но жаждущий выжить ничуть не меньше, чем Писк.
– Его кто-нибудь о чем-нибудь спрашивал? – вспылил Сосо. – Нет? Так пусть заглохнет. Чтобы я его больше не слышал, пидора картавого!.. Гоги!
Распластанный на песке Писк увидел, как от кучки соплеменников отделился кряжистый грузин с небритой физиономией, сел за руль белоснежного джипа и завел двигатель. Автомобиль медленно развернулся, нацеливая выхлопную трубу на Ильича. Он закричал на одной протяжной ноте, перевернулся на живот и вдруг пополз, неистово извиваясь всем телом.
Далеко удрать со связанными руками и ногами Ильичу не удалось – тугой задний скат джипа легко настиг его и наехал на спину. Даже зажмурившись, Писк по-прежнему видел все то сизое, лоснящееся, что вывалилось из раздавленного тела на песок. Ильич уже не вопил, а лишь хрипел и булькал, но его голос еще звенел у Писка в ушах. Даже после того, как, рыкнув несколько раз, джип замер поодаль.
Сосо с сожалением поцокал языком:
– Ай, слишком легкая смерть, слишком быстрая. Ты так просто не отделаешься, жирный.
