Писк заплакал. Он не понимал, чего от него добиваются. Почему грузины считают, что этот проклятый Громов работал на их команду? О какой кровной мести они твердили, когда избивали пленников, привезенных на берег? Что за Светлана такая, которую они ищут по всему городу?
Ну вот, все началось сначала. Тысяча и один вопрос. Ни одного ответа. Тупик.
Сосо сплюнул, выпрямился. Брезгливо осведомился, избегая смотреть на рассопливившегося пленника:
– Ну что, отсосешь у всех по очереди или казнить тебя сразу?
Оказалось, что Писк был готов задержаться на этом свете любой ценой. Неважно, как пройдут последние минуты жизни, лишь бы этих минут было побольше…
А хоронили его потом в закрытом гробу. Так было лучше для всех.
В луче фонарика, настроенного на минимальную яркость, двигались тени. Казалось, это колышется сама темнота, густая, вязкая, как застоявшаяся вода.
А вообще-то в подвальных лабиринтах было на удивление сухо. Лишь один раз путникам встретилась лужа – в нее влез Костечкин, когда наткнулся взглядом на немигающие желтые глаза, следящие за ним из мрака. Разумеется, это была кошка, и, разумеется, в потемках померещилось что-то куда более таинственное.
– Черт! – выругался лейтенант, зачерпнув ботинком воду.
Кошачьи глаза погасли, зато на него уставились другие, отливающие холодным стальным блеском. Громов ничего не сказал спутнику, но взглянул на него так, словно клинок к горлу приставил. Больше Костечкин лишних звуков не издавал, промолчал даже после того, как больно ударился локтем об угол.
Каким образом Громов умудряется ориентироваться в этих лабиринтах, оставалось загадкой. Перед выходом из дома он еще раз бегло изучил план бомбоубежища, и только. Но после бесчисленных поворотов, спусков и подъемов лейтенант знал лишь то, где в данный момент находится его собственный зад, да и то без достаточной степени уверенности. А Громов уверенно продвигался вперед, и они ни разу не возвратились туда, откуда пришли. Костечкину, который не был силен в технике, внезапно показалось, что он понял принцип действия самонаводящейся ракеты.
Когда они оказались в анфиладе низких душных помещений, заставленных рядами поблескивающих вешалок, Громов извлек из-за пазухи пистолет и подал знак спутнику сделать то же самое. Ощутив в руке успокаивающую тяжесть «ПСМ», лейтенант приободрился. Теперь сам черт ему был не брат, не говоря уж о всяких котярах, нагло зыркающих на него из темноты. Одно скверно – в животе забурлило. Кишечный тракт вовсе не стремился навстречу опасностям, подстерегавшим путников впереди. Так что Костечкин мужественно шагал за Громовым, а его желудок выражал протест недовольным бурчанием.
Стоп! Повинуясь предостерегающему жесту, лейтенант замер. Громов присел и высветил фонариком найденный предмет. Обычный детский носовой платок. Разумеется, грязный, разумеется, с забавными зверюшками. Таких в стране десятки, если не сотни тысяч. Почему же, подняв этот грязноватый лоскут, Громов почувствовал себя так, словно прикоснулся к Анечке?
Ну вот, приехали, называется. Темнота, безмолвие плюс нервы на взводе – и слуховая галлюцинация готова, наслаждайтесь в свое удовольствие!
Выпрямившись, Громов двинулся дальше. Он и сам не мог объяснить, почему подобранный платок перекочевал в карман его куртки, но это было так.
«
Шаги Громова сделались плавными и совершенно бесшумными, как у крадущегося зверя. Попытавшийся подражать ему Костечкин ощутил себя ужасно громоздким и неуклюжим. Он шел, а его спутник плыл, парил, скользил подобно собственной тени. И последняя металлическая дверь, ржавая почти насквозь, поддалась его нажиму без малейшего скрипа. И осколки стекла не захрустели под его ногами, как это получилось у лейтенанта, когда он переступил очередной порог.
– Ш-ш…
Последовал новый сигнал замереть на месте. Громов посветил на пол, поднял кусочек стекла, напоминающий миниатюрный ятаган, и показал его спутнику. Похоже, это был осколок лампы.
«Ну и что?» – пожал плечами Костечкин.
