И бывает временами — накатит: хочется чего-то такого, особенного, но понять, чего именно, никак не получается. А потом приходит понимание: хотелось-то всего-навсего простой человеческой нежности, чтобы показывали, как ты нужен, как тебя страшно потерять. И обида в груди — потому что нет ее рядом, нежности этой. В мире спешки и движения у людей нет времени взращивать в себе трепетные чувства, нет желания хоть на минутку остановиться и проникнуться тем, что рядом — не появилось вмиг, а всегда было, — нежностью. И когда сталкиваешься с ней лицом к лицу, понимаешь, что все до этой встречи было напрасным, что ты, в общем-то, ничтожество, что зависть сейчас дыру в груди проест.
Их отношения были пропитаны нежностью с самого начала. Сперва робкой, не уверенной, что ее приняли вот так сразу, опасающейся оказаться сломанной — в прикосновении руки к руке. Большой сухой горячей ладони — к той, что поменьше, почти ледяной. Затем — более уверенной, раскрепощенной, но все еще недоверчивой — в переменчивых порывах прижаться покрепче и робких мазках сухими губами по щеке. Приподняться на носочках, быстро прикоснуться и отвернуться скорее, скрывая румянец на щеках, потому что это нечто выше допустимой близости. Как итог — чувство, выросшее сильным, всеобъемлющим и основополагающим. Выраженная в безоговорочном доверии — таком, что если один с крыши попросит спрыгнуть, второй будет знать: так надо — настоящая зрелая нежность.
Скучно? Сухо? Старо? Не подходит подросткам, только и ищущим новых приключений на то самое место? Значит, нежность пока обходила вас стороной, ведь она, в отличие от остальных, не подавляет все, что к ней не относится. Звонкий смех, горячее счастье, романтические ночи наедине, пылкие поцелуи, игры, пробуждающие азарт, те же обиды, болезненные и горькие, пугающее непонимание, жгучее равнодушие и странное отторжение временами, когда хочется просто побыть одному, чтобы не беспокоили, чтобы не видеть. В ней есть все, потому что она — лишь фон, задний план, то, что соединяет картинку и не позволяет рассыпаться на отдельные кусочки. Часто ли вы обращаете внимание на то, как прорисованы листики на дереве где-то вдалеке, если прямо перед глазами — яркая отчетливая картинка?
Они никогда и не скучали в этой своей нежности, просто потому что им обоим так было проще: легче найти общий язык, когда не нужно говорить ни слова — достаточно просто сидеть рядом, слушая родное чужое дыхание, легче открыться и подарить всего себя, не раздвигая ног, а лишь глядя в глаза и засыпая на теплом крепком плече. Характер такой — спокойный, крайне уравновешенный, статичный, а у одного еще и безумно впечатлительный.
Этакая красивая картинка, слегка меняющаяся со временем. Полная концентрация на чувствах. И почти невозможная близость, полное родство душ — так что и говорить, на самом деле, ничего не надо, если, конечно, дело не доходит до просьбы что-то объяснить. Как, например, сегодня.
Геракл Карпуси знал японский довольно неплохо. Он старательно изучал этот коварный язык, открывая для себя все новые и новые иероглифы, способы выражения эмоций и чувств. Это как будто сближало его с Кику, делало еще немного роднее, понятнее, а понять загадочную душу Хонды ему хотелось — так, чтобы до конца, на всю глубину, до дна. Так и выходило, что знать-то он его, конечно, знал, но вот ради сближения с Кику старался узнать еще лучше, чтобы продемонстрировать свои умения, вызывая на обычно спокойном лице умиленно-ласковую улыбку, от которой внутри разливалось что-то теплое. И делал это Геракл самым простым из всех доступных способов: просил Кику рассказать ему что-нибудь новое или объяснить материал, который рассказывали им на уроках в «Кагами».
Хонда прекрасно знал об этой уловке Геракла — да тот и не стремился что-то скрывать от него — и все равно каждый раз смущался, когда слышал из уст Карпуси: «Позанимаешься со мной сегодня?» Воображение дописывало в конец предложения совсем не «японским», и от этого Кику каждый раз мысленно корил себя за прошлое увлечение хентаем, чувствуя, что он конченый извращенец, тогда как Геракл не позволял себе ни малейшей пошлости. Только иногда разгуливал по блоку в одних шортах, демонстрируя прекрасное тело, которым Хонда, к стыду своему, хотел не только восхищаться. Но это же ничего, Геракл вовсе не преследовал эротических (а то и порнографических) целей… Не преследовал же?
— Вот так, правильно? — Геракл показал выполненное в тетради упражнение Кику, и тот вздрогнул, отрываясь от разглядывания его загорелого торса и тут же смущаясь своей реакции.
