— Зря ты так, Джонс, ой, зря… — Франциск отвернулся, пряча улыбку, а Ал уже с ужасом ожидал кары небесной: Керкленд, с воинственно горящими глазами маньяка-убийцы, медленно приближался к нему.
Когда в зале раздались первые отчаянные вопли и мольбы о помощи, Тони улыбнулся. Друзья вновь вели себя как ни в чем не бывало, готовились все вместе спасать его Ловино, словно бы это было для них чем-то обычным, повседневным. Он и представить не мог, как на самом деле благодарен этим людям, как беспокоится за них и как не хочет, чтобы с ними произошло что-то плохое. Хватило ухода Хенрика, виноватым в котором он считал себя и только себя, и исчезновения Ловино, чтобы понять — они гораздо больше, чем просто приятели, вынужденные сосуществовать вместе ради общей цели, больше, чем люди, движимые одной и той же идеей, больше, чем мимолетные знакомые. Они друзья. Не те, лица которых и не вспомнишь по окончании колледжа, а те, к которым будешь приезжать на выходные даже на край света.
Он не хотел, чтобы во время этой вылазки с ними что-то случилось, боялся, что кто-то из ребят может пострадать, — а ради кого? неблагодарного мальчишки! — но давным-давно понял, что отговаривать их от этой безумной затеи совершенно не имеет смысла. Все равно пойдут, так еще и его с собой брать откажутся, как паникера. И от щемящего чувства благодарности в груди на губах загоралась поневоле теплая, счастливая улыбка. Такая, как всегда — отдающая легкой грустью, разве что, да приправленная горечью. «Все для тебя, Ловино. Посмотри: все они готовы рискнуть собой ради твоего спасения. Научись уже ценить свое счастье!»
Тони не оставляли мысли о его Лови. И плевать ему было, что тот себя «его» вовсе не считал, плевать, что он уже давно не тот маленький первогодка, которого в наказание послали убирать их зал после репетиции, плевать, что он постоянно делал вид, будто не нужны ему все эти дружеские чувства. Просто плевать. Потому что Антонио где-то в глубине души верил, что Ловино все притворяется, что на самом деле он не такой уж плохой, что ему больно причинять другим страдания, но иначе он не может выразить свои чувства.
— Раз уж мы все решили, идем отдыхать и собираться? — предложил Тим, уставший от воплей Альфреда.
— Согласен, — с легкой ленцой кивнул Франциск. — Встретимся в десять у ворот?
— Может, лучше в одиннадцать? — предположил Тони. — Как раз к полуночи будем на месте.
— Хорошо, — безразлично откликнулся Бонфуа. — Matthieu, mon cher^1, не уделишь мне несколько минуток перед тем, как мы расстанемся, быть может, pour toujours^2?
— Я… ну… — Мэтт замялся, стараясь слиться с фоном: Йонг Су убежал на помощь Альфреду (зачем-то прихватив с собой смартфон с включенной видеосъемкой), и он остался с Франциском, как тот бы выразился, «tete-a-tete^3».
— Oh, mon petit oiseau, без твоего сладкого голоска я совсем ослаб, — не стесняясь явного сопротивления, Франциск, взяв Мэттью под руку, повел его к выходу. — «Спой, светик, не стыдись».
— С-спеть? — Уилльямс все же смог отстраниться и теперь удивленно и напуганно смотрел на Бонфуа, так галантно рассыпавшегося комплиментами и красивыми словами.
— Ну, мой малыш же занимался раньше вокалом, так? — дождавшись неуверенного кивка, Франциск продолжил: — Вот и прошу тебя спеть мне, ведь я могу и не вернуться после этой ночи…
— Хватит на него давить, — сухо произнесли рядом, и Мэтт от облегчения едва не сполз на пол — Йонг Су заметил покушение на своего подопечного и поспешил на помощь. — Все будет хорошо, Мэттью, — совершенно не так, как слышать свое имя от Бонфуа: не слащаво, будто оно истекает патокой, но от того чуть ли не в разы волнительней. — Мы спасем Ловино и вернемся целыми. Все-таки с нами есть я!
Он, ослепительно улыбнувшись, потрепал Мэтти по голове, распушив и без того непослушные волосы, и, взяв за руку, повел к выходу из зала, куда уже подтягивались и остальные. Разве что Артур убирал со стола бумаги, припасенные для репетиции, а Питер, всегда дожидавшийся его до победного, собирал чашки, чтобы помыть. Альфред тоже хотел покинуть помещение и отдохнуть, но, заметив, что Пит выходит из зала, нагруженный посудой, остановился, впившись взглядом в спину Артура. Тот старательно игнорировал такую наглость, но Ал знал, что Керкленд его заметил.
— Артур, — наконец, тяжело вздохнув, решился подать голос Альфред.
— Забыл что-то? — не отрываясь от своего занятия, резко поинтересовался тот. — Забирай и проваливай.
Ну, кто ж знал? Почти мгновенно оказавшись рядом, Альфред закинул Артура себе на плечо и, не реагируя на вопли, угрозы и увесистые удары, потащил на выход.
— Совсем ополоумел? Придурок! Поставь меня, немедленно! — перемежая приказы вернуть, где взял, и отборные английские маты, Керкленд барахтался на плече Ала, понимая всю бессмысленность своих чаяний.
