— Не знаю, — так же шепотом ответил тот, понимая, почему Антонио понижал голос: так легче было скрыть душащие изнутри эмоции. — Не знаю, Тони… — развернувшись в объятиях, он уткнулся ему в плечо, чувствуя, как родные ладони привычно гладят спину.
— Ничего, — успокаивающе начал Антонио. — Ничего. После всего, что мы пережили, это — большее, что я готов был услышать, — в голосе появились слегка саркастичные нотки, заставившие Варгаса отстраниться.
— Я не буду извиняться за это, придурок, — нахмурился он. — Я поступал так, как считал правильным. И даже сейчас, зная, к чему все это приведет, я не поступил бы иначе.
— Вечно ты пытаешься справиться со всем в одиночку, — вздохнул Каррьедо. — Плакса плаксой, а строит из себя бог весть что, — добрая улыбка на губах и морщинка между бровей не скрывали нежности слов. — Ловино… — и внимательный взгляд зеленых глаз вместо вопроса.
Варгас нервно покусывал губы, избегая смотреть на Антонио. Это давалось тяжко, очень тяжко. Но это нужно было сделать, как бы страшно ни было.
— Прости, — выдохнул, наконец, Ловино, поднимая полный решимости взгляд оливковых глаз. — Господи, Тони… Прости! — сорвавшись, он порывисто повис на шее Антонио, шмыгая носом. — Я был… нет, я такой дурак. Я совсем запутался, Тони! Что мне делать? Что я могу сделать, чтобы хоть как-то все исправить? Что?!
Приговаривая что-то успокаивающее, Каррьедо прижимал шумного непокорного Ловино к себе, чувствуя, как форменная рубашка намокает от его слез. В груди разливалось тепло, такое трепетное, такое объемное, что он не знал, куда деваться. Нежность буквально душила, хотелось почему-то плакать, но именно сейчас ему предстояло быть сильным и зрелым, не поддаваясь сиюминутным порывам. Предстояло сделать шаги, которые повлекут за собой гораздо более значительные последствия, чем просто тепло Ловино и его близость.
— Ты должен пройти лечение в клинике, — поглаживая Варгаса по волосам, четко проговорил Тони.
— И ты туда же! — раздосадовано прошипел тот, пытаясь отстраниться.
— Послушай, — не выпуская его из стальных тисков строго начал Антонио. — Это нужно, в первую очередь, тебе самому. Тебе же на самом деле очень плохо сейчас: настроение неустойчивое, депрессии, ты почти ничего не ешь… А что дальше, ты подумал? Тебе предстоит справиться с более сильной ломкой, дальше будет только хуже, и ты-то должен прекрасно это понимать. Уверен, что не сорвешься?
— Конечно!..
— Помолчи, — шикнул на открывшего было рот Ловино Антонио. — Я не уверен. Я ведь не смогу постоянно быть с тобой рядом. Я… — он осекся, ему тяжело давались эти слова, но он должен был раскрыться перед Варгасом, должен был быть полностью откровенным, чтобы он смог доверять ему. — Я боюсь, Лови. Боюсь, что когда я закончу «Кагами», ты снова сбежишь. Боюсь, что мы расстанемся действительно навсегда. Я боюсь потерять тебя. Понимаешь? — Ловино кивнул, замирая в руках Каррьедо и прислушиваясь к его сердцебиению.
— Я сделаю это, — наконец прошептал он, чувствуя, как родные руки крепче прижимают его к себе. — Для тебя — сделаю.
— Хорошо, — Тони улыбнулся облегченно, наконец, выдыхая спокойно. — Хорошо.
***
А потом пришла весна. С первым ветерком, неуловимо изменившим пронизывающий холод на нежное обволакивающее тепло, с первой мелодично поющей птицей, с первым лучиком солнца, беспечно заигравшим в повисших на серых, потемневших от воды ветках каплях. Она несла за собой свет, надежду. За весной было будущее, и, когда с утра, раздвинув шторы, кто-то видел не затянутое беспросветно-серым небо, а что-то бледно-голубое, цветное, настроение почему-то вмиг поднималось. Это была весна — та, что всегда влечет за своим приходом улыбки и что-то новое, светлое. Та, что дает тем, кто насмерть замерз зимой, шанс возродиться чем-то лучшим. И пусть сакура едва начала цвести, пусть трава зеленела еще юно и робко, пусть. Это было — и это дарило незабываемые мгновения счастья. И выпускной в эту пору казался чем-то естественным, как первые шаги в то неизведанное будущее. И почти не страшным, если бы только не значил разлуку.
— А теперь выпускная церемония объявляется открытой! — громкий голос директора Кассия, усиленный микрофоном, потонул в шквале аплодисментов.
Но он — значил. Поэтому говорить прощальные слова ребятам и Гаю было тяжело. А зрителям — тем, кому это предстояло в дальнейшем — тяжело было слушать. Кто-то готов был разрыдаться, кто-то мужественно держался, смеясь над шутками друзей и редкими их слезами. Выпускники, такие красивые в своих парадных костюмах, один за другим гордо выходили на сцену, чтобы получить прощальное напутствие и аттестат. Кивали, улыбались, говорили что-то в ответ и просто кричали своим со сцены, получая в ответ дружный рев мужских голосов.
— Ну, вот вы и стали свободны, — устало улыбнулся Гай, потирая взмокший от напряжения лоб. — Но церемония еще не закрыта: время для обращения от выпускника!
