Неприятности редко бывают такими ужасными, когда их действительно ожидаешь. Все дело именно в том, что ты не ждешь от мира подлянки: все, вроде, хорошо, солнышко светит, птички поют… весна! И кажется, что это самый чудесный день в жизни, что ты все сможешь и все успеешь. Что жизнь наладится, а проблемы разрешатся. Но это ложь, иллюзия, созданная, чтобы усыпить бдительность. Потому что неожиданно, в тот самый момент, когда ты уже убежден в своей непобедимости, случается нечто такое, что просто сшибает с ног.
Гилберт заподозрил, что что-то не так, уже когда вернулся из школы в свою комнату в общежитии. Тишина, царившая внутри, была лучшим подтверждением его подозрениям, но он все равно сначала обошел весь блок, проверяя, не спрятался ли где его сосед. Сосед не спрятался. Соседа вообще не было дома с утра, судя по отсутствию каких-либо изменений: хотя бы его сумки или брошенной на стул формальной одежды.
Байльшмидт, цокнув языком, набрал его номер на мобильном, даже не ожидая, что тот будет доступен. Так и оказалось: на том конце его вежливо попросили перезвонить позднее электронным девичьим голоском. Вздохнув, Гил устало повалился на кровать, не забыв неласково бросить гаджет на стол. Ваня опять куда-то запропастился, хотя должен был вернуться намного раньше него самого — у Брагинского последнее занятие было вторым уроком, в отличие от восьмого, дополнительного, у Гилберта.
Впрочем, долго разлеживаться Байльшмидт не стал: голод не позволил. Переодевшись в домашнюю майку, которой давно пора было отправиться в стирку, и растянутые треники, он отправился на кухню, приготовить что-нибудь на ужин себе и своему блудному соседу. Зная, каким тот бывает монстром, когда голоден, Гил даже старался сделать что-то более съедобное, чем обычно. Настроение, несмотря на загруженный день и подозрительное отсутствие Брагинского на положенном месте, все равно было приподнятым, Гилберт напевал что-то из репертуара любимой группы, помешивал варево в кастрюльке, источавшее аппетитный аромат, и чуть не уронил половник, когда в дверь постучались.
Отложив прибор, Байльшмидт, в чем был, вышел к незваному гостю. Тот был мало того, что незваный, так еще и неожиданный — Гилберт, сколько себя помнил, никогда не общался с Яо больше, чем требовалось школой, да и тот, судя по его наблюдениям, старался держаться подальше от Вани и всего, что было с ним связано. Ван, видимо, заметив его удивление, поспешил разъяснить ситуацию:
— Я к Ивану, нужно обсудить кое-что по фестивалю.
Ох, фестиваль! Гил едва удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу — эта зараза мгновенно вылетела у него из головы, стоило его классу начать ее обсуждать. Все немного прояснилось, ну, по крайней мере, появление здесь Яо.
— Он еще не вернулся, — Гилберт невольно дернул плечами, показывая, что не обязан следить за каждым шагом русского и его это вообще не касается.
Но, взглянув на Вана, Байльшмидт смекнул, что тот бы ни за что в жизни не приблизился к их блоку ближе возможного, если бы не обыскал всю школу. Тогда оставался только один вариант, который тот мог не предусмотреть по элементарному незнанию — лаборатория.
Гил поспешил высказать свое предположение, пока Яо не успел расстроиться и навыдумывать себе новых ужасов, на что тот, как-то слишком поспешно закивал, улыбнулся и поспешил скрыться за дверью.
— Обращайся, Великий всегда поможет! — только и успел он бросить ему вслед.
Закрыв дверь, Байльшмидт поспешил вернуться к плите, где аппетитно булькал ужин, и лишь спустя пару минут обернулся мыслями к этому инциденту. Ван Яо. Лаборатория. Брагинский. Он только что самолично отправил изо всех сил старающегося держаться подальше от Ивана человека в его цитадель! Как барашка на заклание! Представив, как Яо, судорожно сжимаясь от страха при каждом шорохе, медленно пробирается к зловещей мрачной лаборатории, Гил невольно злорадно захихикал. Картина представлялась воистину комичной… Пока он не вспомнил, как сам однажды заглянул туда на огонек.
Сглотнув, Байльшмидт выключил плиту и на ватных ногах бросился в комнату, дрожащими руками пытаясь надеть первую попавшуюся толстовку. Он, как никто, помнил, что случилось после того памятного случая в лаборатории. Помнил, кто вернулся тогда домой. Помнил, чего ему стоило вернуть его Ваню назад. И он боялся. Он до дрожи в коленках боялся, что все повторится, боялся, что русский каким-то образом узнал о его встречах с Феликсом, что его контроль снова рухнул, что на свободу вновь вышел тот монстр. Иван.
Покончив со сборами, Гилберт быстро покинул общежитие, едва не бегом преодолел сумрачную улицу и влетел в еще не закрытое здание школы. Прислушавшись, он не смог разобрать за судорожным сердцебиением никаких других звуков, а потому просто направился на второй этаж, к лаборатории. В мрачных тенях по углам ему чудились зловещие аметистовые глаза Ивана, в каждом шорохе он слышал его шепот, повторяющий одно лишь «кол-кол-кол», а в шагах, неожиданно начавших звонко раздаваться неподалеку — грохот прогневанных им богов.
