— Нет, — смутился Ловино. — То есть да. Я хотел поговорить со своим братом.
— В таком случае, вам лучше подождать окончания занятия, ребята сейчас сосредоточены на работе, и, отвлекая их, вы можете сбить настрой, — мужчина сделал приглашающий жест. — Осталось не так много времени, но вы тоже можете попробовать.
— Я лучше просто посижу, — вежливо отказался Ловино и присел за заваленным инструментами столом.
Как он мог забыть, что у кружка рисования сегодня занятие? Конечно, Феличиано часто пропадал в мастерской, и она, фактически, стала его вторым домом, но это было не только его место, другие ребята тоже занимались здесь, и приходить вот так, без предупреждения, было неправильным. Как будто он просто никогда и не знал, чем жил его брат все эти годы.
Взглядом Ловино невольно возвращался к картине на стене. В ней явно прослеживался стиль Феличиано, тот и сам признал авторство в их давешнем разговоре, но она была настолько непохожа на рисунки, сделанные в Венеции, что Ловино как будто видел перед собой двух разных людей. Первого — одинокого, непонятого и отчаявшегося найти хоть какой-то отклик подростка, а второго — сильного, полного и научившегося мириться с болью, еще не взрослого, но уже повзрослевшего. За всеми своими проблемами Ловино совсем не заметил, как сильно изменился и вырос его брат.
И вот теперь он ясно видел все изменения, знал, что послужило их причиной, и почти готов был принять их. Особенно зная, что это сделало Феличиано счастливым.
— Бра-атик, — протянули над самым его ухом, и Ловино вздрогнул. — Что-то случилось?
— Нет, конечно, с чего ты взял, — фыркнул он. — Мне нужна твоя помощь в поисках сокровища, если, конечно, тебе все еще интересно, что припрятала в «Кагами» наша бабка.
— Конечно, интересно, — просиял Феличиано. — Сделаю все, что в моих силах, капитан!
— Нужно расшифровать вот эту палитру, — Ловино показал брату находку и коротко доложил о своих догадках. — Это ведь дедушка научил тебя рисовать, может, ты сможешь понять, какие именно цвета он использовал.
Феличиано протянул излюбленную фразу и прикусил губу, рассматривая палитру. Ловино догадывался, что брат не стал даже спорить с его версией, потому что сразу увидел, что цвета на палитре разбросаны не в художественном беспорядке, а в соответствии с некоторой логикой.
— Первый не серый, а серебряный, — Феличиано взял листок, на котором Ловино записывал свои догадки, и записал рядом свою версию. — Серый цвет более темный и коричневатый. А второй сине-зеленый, а не голубой. А тут что? Ты считаешь, что индиго и нави — это просто синий? — он поднял на брата недоверчивый взгляд. — А изумрудный обозвал зеленым, — Феличиано покачал головой и, отодвинув Ловино, открыл один из ящиков стола. — Дарю, — он протянул ему небольшую брошюру, где каждому оттенку ставилось в соответствие его название на японском и английском языках.
Ловино едва ли не впервые в жизни чувствовал себя таким беспомощным перед Феличиано. Пока тот переписывал его каракули, он быстро пролистал книжицу и отложил ее на стол.
— Ну, так что там получается? — нетерпеливо поинтересовался он.
Вместо ответа Феличиано протянул ему лист с исправлениями. Из первых букв названий цветов складывалось «stayinalwve», что, с некоторой натяжкой превращалось в «Stayin’ Alive», а это сочетание казалось Ловино до странного знакомым, что не могло быть просто совпадением. Он достал телефон и вбил нужную фразу.
— Ну конечно, — скептически хмыкнул он и открыл первую ссылку. — Очередная песня.
Небольшой кабинет наполнился новыми ритмичными звуками и высоким голосом солиста. Феличиано бросил на брата удивленный взгляд, а потом, улыбнувшись, ушел куда-то в недра кабинета, где, как помнил Ловино, у кружка рисования хранились старые работы.
Картина, которую Феличиано принес спустя два с половиной круга прослушивания песни-разгадки, оказалась почти такой же странной, как Ловино представлял себе их бабушку. На переднем плане лежал мужчина, точнее, костюм мужчины, потому что, расстегнув молнию спереди, из него выползал кот. У кота на спине были крылья, покрытые слизью, и он удивленно смотрел на толпу собравшихся вокруг него людей, которые, казалось, совсем не замечали его, и только беспокойно осматривали костюм мужчины. Чуть поодаль виднелась машина скорой помощи, а на заднем плане, едва различимая сквозь частокол небоскребов, в небо поднималась сияющая лестница, по которой поднимались другие крылатые коты.
— Я даже не буду спрашивать, — остановив воспроизведение, Ловино приложил ладонь к лицу. — Больше ничего нет, да?
— Есть, — Феличиано пожал плечами. — Но те работы более новые, и наша бабушка вряд ли могла спрятать в них тайное послание.
— Это картина Гая, да? — все-таки спросил Ловино.
