Ловино никогда бы не сказал этого вслух, но он любил драмкружок. И если раньше он мог позволить себе думать, что это все из-за Тони, то сейчас, когда Каррьедо даже близко не было рядом, оправданий больше не оставалось. Ему нравились шумные посиделки за обсуждением сценария и реплик, нравилось распределение ролей, первые репетиции, на которых и он, и Артур срывали глотки, нравились финальные, на которых они по сто раз прогоняли один и тот же момент, чтобы тот стал идеальным, нравилось волнение перед выходом на сцену, не своим — ну и что? — ему нравилось, как из обрывков на бумаге перед его глазами вырастает целый мир, наполненный искренними и не очень чувствами. Это был не один Антонио, это были не все ребята по отдельности — к некоторым Ловино до сих пор относился весьма скептически, — это был драмкружок, весь, целиком и полностью. Вот что любил Ловино.
И вот теперь — его последняя пьеса. Он должен был участвовать в ней, должен был, но он, черт побери, не участвовал, потому что весь последний год собирал себя по кусочкам в кабинете психолога и просто не мог посмотреть друзьям в глаза. Он не мог поверить, что все будет как раньше, только полный придурок вроде Тони мог бы поверить в такую чушь, но Ловино не был придурком и понимал, что что-то изменится. Боялся, что драмкружок перестанет быть для него тем местом, куда всегда хочется вернуться. И вот теперь — он здесь, а они — далеко впереди, репетируют его последнюю пьесу, пока он сбегает от них, лишь бы только не видеть всего этого, лишь бы не скучать так сильно, не чувствовать себя таким чужим и далеким.
Он с удивлением посмотрел на дверь перед собой — сам не заметил, как пришел к Феличиано в кабинет искусств, он же зал кружка рисования.
— Феличиано, — Ловино приоткрыл дверь и увидел брата, увлеченно пишущего какую-то картину за мольбертом. – Эй, — ему пришлось слегка встряхнуть брата за плечо, чтобы тот его заметил.
— Ве-е? — Феличиано непонимающе обернулся к нему, потом снова посмотрел на свою картину, а затем опять на него. — Братик?
— Ты не поверишь, что случилось, — натянув самодовольное выражение, заявил он, и рассказал брату о последних находках драмкружка. — Следующая подсказка где-то здесь, — он взмахнул рукой и невольно засмотрелся на картину на стене: прекрасный пейзаж, сочный и живой, яркий, но почему-то кажущийся слишком пустым, как будто важную деталь художник просто забыл нарисовать.
— Мне жаль, братик, но, кажется, вы ошиблись, — Феличиано заметил взгляд Ловино, и едва-заметно улыбнулся. — У нас здесь нет никаких кассет, только рисунки, и то — самые достойные, чтобы можно было на выставке вывесить.
— Может, в кладовке, или каком-нибудь еще укромном месте? — не сдавался Ловино. — Она должна быть здесь, других вариантов просто нет!
— Посмотри сам, если не веришь мне, — пожал плечами Феличиано. — Но я тут постоянно убираюсь, и если бы здесь была кассета, я бы ее нашел.
Ловино последовал совету брата и, пока тот дописывал картину, обыскал все уголки кабинета искусств. Но Феличиано был прав, кроме картин и предметов первой необходимости в классе ничего не было. Он уже собирался уходить, когда вдруг снова окликнул Феличиано.
— Это ведь твоя картина? — он кивнул на пейзаж на стене.
— Моя, — подтвердил тот.
— Почему… — Ловино замялся, не зная, как выразить чувства. — Почему она такая пустая? Сейчас все твои картины такие живые и объемные, а эта… красивая, конечно, но пустая.
— По-моему, ты и сам знаешь ответ, — грустно улыбнулся Феличиано.
И Ловино знал.
Новость о том, что кассеты в классе искусств нет, в драмкружке восприняли относительно спокойно. Только Альфред и Йонг Су разыграли очередную сценку, но к такому можно было уже и привыкнуть.
— Если честно, мы думали о том, что будем делать, если ты не найдешь кассету, — пояснил Артур. — Кое-кто просто не может взять себя в руки, пока где-то закопано бесхозное сокровище, и постоянно срывает репетицию, — «кое-кто» притих и на всякий случай отошел подальше. — С другой стороны… может, ты сам расскажешь? — Артур обернулся к Феликсу, который увлеченно рисовал что-то на альбомном листке.
— Эм, ну, типа… — растерялся тот, но, взглянув на картинку и набрав в грудь побольше воздуха для храбрости, затараторил. — Вот смотри. Первая подсказка — это песня и блокнот, так? — Ловино кивнул, пока не понимая, к чему клонит Феликс. — И мы, типа, находим кассету в библиотеке. Ну, ты понял? — он нахмурился, и Лукашевич, закатив глаза, пояснил. — Типа блокнот — это библиотека, а песня — кассета. Тогда получается, что сейчас кассета — это класс музыки, а песня — что-то связанное с красками. Теперь дошло?
— Но мы же вчера обыскивали класс музыки и там не было ничего… — начал было Ловино. — Вот черт, серьезно? — он поймал понимающую улыбку Артура и снова выдохнул. — Вот черт.
__________
