Хрунько утверждал, что он ученик самого Антона Семеновича Макаренко, не случайно, мол, у него, сироты, отчество от имени своего великого учителя, которого считал своим отцом. Однако же большой мудрости в педагогических методах Ильи Антоновича не наблюдалось, напротив, он даже не пытался, если к нему обращались с жалобой, выяснить, кто прав, кто виноват, кто жертва, а кто насильник, он попросту наказывал тех и других, быстро, в одну минуту ликвидировал заминку «учебно-воспитательного процесса», причём грозно, с грохотом и треском. Таким оригинальным способом выученик знаменитого Макаренко кардинально экономил своё драгоценное время и отбивал охоту жаловаться, тревожить свою персону по пустякам. Учителя и воспитатели шепотком осуждали Хрунько за это и толковали, что если он и в самом деле ученик Макаренко, то, несомненно, не из самых лучших.
Два дня, 25 и 26 августа, по издавна заведенной традиции в системе народного просвещения, длилась в Якутске учительская конференция. В оставшееся перед началом занятий время учителя и воспитатели собирались в школе то на совещание, то на педсовет. Комплектация классов, составление календарных планов на первую четверть, учёт и раздача учебников, тетрадей, дневников, распределение учебных и общественных нагрузок, проверка готовности классных комнат к занятиям, общешкольная линейка 31 августа – знакомая, радостная, волнующая суета в преддверии 1 сентября!
Для каждого учителя, любящего свою профессию, эта суета, хлопоты – праздник, такой же большой праздник, как, скажем, Новый год. Третьяковы волновались больше обычного, ведь им не доводилось иметь дело с детдомовцами. Случайно попавшиеся на глаза обитатели детдома смотрели затравленными волчатами – недоверчиво, настороженно, даже, пожалуй, враждебно. С первого взгляда, даже издали, можно было безошибочно определить, детдомовец это или ребенок из семьи: дети учителей, воспитателей, поварих и уборщиц учились здесь же. Степанида Мелентьевна, после того как в первый раз увидела несчастных сирот, придя домой, всплакнула от жалости к обездоленным ребятишкам.
Вечером 31 августа она долго, дольше обычного молилась, стоя на коленях перед иконой Спасителя, била земные поклоны. Алексей Иванович в Бога не верил, но относился к религиозности жены терпимо, с уважением даже, он полагал, что женщина – по своей природе существо тонкое, таинственное, и ей вполне приличествует вера в бессмертие души, мужчине же, живущему главным образом не сердцем, а головой, мистика совсем не обязательна.
Окончив моление, христианка Третьякова осторожно взяла с подоконника икону, благоговейно поцеловала и водрузила на законное место – повесила на гвоздик под кроватью, спрятала от посторонних глаз: верующую учительницу советская школа не потерпела бы, так что приходилось соблюдать меры предосторожности.
Валентин по приезде в Якутск подал документы в местный пединститут на историко-филологический факультет. Он давным-давно решил пойти по стопам родителей. Сдавать вступительные экзамены ему как золотому медалисту не потребовалось, его тотчас зачислили на первый курс и предоставили койку в общежитии в комнате на четверых на втором этаже двухэтажного деревянного барака. Он заранее запасся в институтской библиотеке учебниками, набрал и художественной литературы, рекомендуемой для прочтения по курсу всемирной литературы, читал запоем и чувствовал себя совершенно счастливым. Гулкие коридоры, широченные лестницы, высоченные потолки и покамест пустующие апартаменты института дышали особым волнующим ароматом храма науки. Даже узкие проходы и тесные каморки общежития с пахнущей мылом и сыростью общей умывальной умиляли Валентина.
Иногородние студенты (а он относился к таковым) продовольственные карточки отдавали в начале месяца в столовую, примыкавшую к трём студенческим общежитиям. Это было очень удобно: избавляло от кухонных забот-хлопот, экономило уйму времени, обеспечивало трижды в день готовой пищей, не слишком сытной, но удобоваримой, главное – горячей.
Как отличник Валентин получал не 160, а на 25 процентов больше, то есть 200 рубликов стипендии в месяц. Из них только на кинофильмы тратил рублей 50, по пятерке за сеанс, за столовские услуги 40, на хлеб по карточкам двадцатку, за общежитие тридцатку, а еще на брошюры (о покупке книг и не мечтал!), на баню, зубной порошок, носки!.. Так что на дополнительное питание оставалось пшик. Вот и совала мать сыну каждый раз по понедельникам два-три червонца, чтоб не голодал.
