На занятиях по физкультуре Валентин обратил на себя внимание преподавателя чрезвычайной лёгкостью, с какою перепархивал через «козла» и «коня». Опытный спортсмен, поджарый, мускулистый, с аскетично худой физиономией, преподаватель посоветовал записаться в легкоатлетический кружок, который сам же и вёл.
Валентин рос хилым, болезненным и всегда завидовал и брату, и одноклассникам, всем, кто сильнее, выше ростом, шире в плечах. В восьмом классе, живя в интернате, в отрыве от родителей, он по примеру других ребят занимался по утрам физзарядкой и, сам того не ожидая, перещеголял всех по приседанию на одной ноге – до тридцати раз выжимал. Однако же по-прежнему не мог никого побороть. «Хребтина у тебя хлипкая, – смеялись над ним ребята, – и руки, как у девчонки».
Третьяков и мысли не допускал, что увлечется спортом. Он полагал, что надо наращивать не мускулы, а умственный багаж. И всё ж таки не утерпел, стал посещать занятия легкоатлетической секции, оправдываясь перед самим собой соображением, что по два часа в неделю – не такая уж большая трата времени. После тренировок чувствовал удивительный прилив сил, жаль было покидать гимнастический зал, хотелось ещё и ещё крутиться, гнуться на гимнастических снарядах, на шведской стенке, на кольцах, на перекладине. Казалось, что все клетки организма переполнены мышечной радостью, и требовалось волевое усилие, чтобы укротить это животное буйство и вернуться к конспектам и учебникам.
Где-то через месяц преподаватель, вроде бы невзначай ощупав увеличившиеся и заметно потвердевшие икры Валентина, а также крутой взъем его стопы, вдруг предложил ему совершенствоваться в беге, дал прочесть брошюру на эту тему. Он стал тренировать Валентина по индивидуальной программе на городском стадионе, что примыкал к пединституту, и в полном смысле ошеломил, сказав, что с такими данными можно стать чемпионом республики по бегу на большие дистанции. Узнав, что родители начинающего спортсмена живут за городом в пяти километрах, посоветовал преодолевать это расстояние не шагом, а бегом.
В тот же вечер, а было это в середине недели, будущий чемпион республики помчался в детдом в трикотажном костюме и сандалиях. Столь неожиданная перспектива вскружила ему голову, хотя он и смеялся в душе над собою. Помня наставление преподавателя не спешить, Валентин, чтобы не сорвать дыхание, начал с мелкой рыси, скорость наращивал постепенно, пока не нащупал тот темп, который не утомляет, а напротив, доставляет удовольствие от движения. И с удивлением удостоверился в том, что размеренный бег для него так же естествен, как неторопливая ходьба или состояние полного покоя. Ноги безостановочно выполняли заданную им работу, и казалось, что такое необременительное движение может продолжаться бесконечно долго.
Где-то в середине октября Вера Морозова после первого урока, когда все девочки устремились в коридор, подошла к Степаниде Мелентьевне, уставилась на неё сияющими от счастья глазами, намереваясь что-то спросить и вроде бы не решаясь это сделать.
– Что тебе, Верочка?
– Можно, я буду вас мамой называть?
Жаром полыхнуло в лицо Степаниде Мелентьевне, и слёзы прихлынули к глазам, вот-вот прольются. Усилием воли она удержала их, лихорадочно соображая, что ответить. Ни в коем случае нельзя было обидеть чувства ребёнка, но и позволить именовать себя матерью тоже было бы опрометчиво. Вслед за Морозовой и другие девочки стали бы называть её матерью, что вызвало бы всплеск ярости у Хрунько и всех, кто рукоприкладствовал, кто был уверен, что только жестокостью можно управлять детдомовцами. Не исключено, что они попытались бы такое доверительное отношение четвероклассниц к своей учительнице представить в ином свете, все извратить и на педсовете дать нагоняй Третьяковой за то, что нарушает официальный порядок, устанавливаемый инструкциями и циркулярами.
На эти догадки Степанида Мелентьевна потратила буквально несколько секунд. Она молча привлекла к себе ученицу, прижала её голову к своей груди. Та, подрагивая плечами, прижалась к своей учительнице и замерла. Девочка поняла, что Степанида Мелентьевна откликнулась на её просьбу сердцем, что она любит её, Верочку, по-матерински.
Материнские чувства к Вере Морозовой вылились в намерение удочерить её. Ночью Степаниде Мелентьевне не спалось, она дождалась, когда муж в полусне пошевелится, укладываясь поудобнее, и прошептала ему на ухо:
– Ты спишь, Леша? Я, знаешь, что надумала? А что если нам взять Морозову в семью?
Тот тяжело вздохнул, помолчал, но не запротестовал, потому что привык во всём полагаться на свою волевую супружницу. Ответил уклончиво:
– Надо подумать, – что, конечно же, означало в принципе согласие.
Впрочем, Степанида Мелентьевна ничего иного и не ожидала. Однако ж следовало как можно убедительнее доказать разумность своего намерения и утвердить его как совместное решение.
– Жалко девчонку. Просила разрешения мамой меня называть. Ну, помнишь, я тебе рассказывала.
– Да-да, помню, – пробормотал Третьяков и вновь глубоко вздохнул.
