Третьяков стоял ни жив ни мёртв, глядя в пол. Эти слова прозвучали как гром с небес, как глас повелителя вселенной. Валентин боялся поднять голову, близость Кузаковой (до неё, о ужас, можно было дотронуться, стоит только руку протянуть!) буквально парализовала его. Девушка излучала неимоверное количество световой энергии, и посмотреть ей в лицо было никак невозможно. Ему показалось, что если он всё-таки рискнёт это сделать, то с ним произойдёт нечто катастрофическое, худшее, чем тогда, в восьмом классе на уроке математики.
Поскольку Третьяков никак не мог оправиться от эмоционального потрясения, девушка продолжала:
– Ну как же, неужели не помните?! Когда вы были в восьмом классе, я училась в девятом. На общешкольной линейке вас всегда хвалили как отличника и активного общественника. Вы же в школьной редколлегии были, да? Стишки к карикатурам и шаржам, говорили, именно вы сочиняли, правда? Сколько смеху бывало, когда стенгазету вывешивали!
Бедный влюбленный понимал, что Кузакова изо всех сил старается преодолеть разделяющий их барьер личного незнакомства, доказать, что прошлое, два года учёбы в одной школе, как-то связывает, роднит их, и они, по счастливой случайности встретившиеся, ставшие уже не школьниками, а студентами одного вуза, могут считать себя давнишними знакомыми. Валентин понимал, в каком затруднении находится девушка, пытаясь наладить с ним контакт, ей наверняка неловко, быть может, стыдно, что навязывается в знакомые человеку, которому кажется, что видит её впервые. Мучимый нервным напряжением до спазм в мускулах всего тела, Третьяков старался преодолеть оцепенение и заговорить.
– Да-да, конечно, – промямлил наконец и опять умолк, словно лбом в стену упёрся.
Гораздо проще, легче любить издалека. Никто из тайно обожаемых им женщин и девчат не врывался в его жизнь вот так напрямую, не заставлял общаться накоротке, лицо в лицо, и потому он мечтал не о продолжении беседы с Кузаковой, а, напротив, о скорейшем прекращении её.
– А я на заочном учусь, на втором курсе, – рассказывала Кузакова, – но думаю перейти на очное обучение. Я же никого не знаю здесь, приедешь раз в полгода на сессию… Ну и вот вас увидела и обрадовалась. Приятно, знаете ли, встретить знакомого, хотя мы там и не общались, но всё равно… Вы-то как отличник всегда были на виду, не то что я, серая мышка… Потому вы меня и не помните?..
Девушка нервничала, возможно, уже злилась и явно напрашивалась на комплимент по поводу своей красоты, уж к серым-то мышкам её никак не причислишь: черты лица правильные, чёткие, чистые, брови густые, лоб высокий, фигура на загляденье. Вот только о глазах влюблённому ничего не известно. На комплимент в этот лихорадочный миг Валентин, конечно же, не был способен, но что-то должен был сказать и, находясь в отчаяннейшем состоянии бессилия, почти прострации, совершенно героическим усилием воли выдавил из себя:
– Да нет, почему же? – И умолк, на большее не хватило ни сил, ни слов, ни дыхания, а сам думал: «Боже мой! Если б знала ты, как я тебя заметил, как я тобою любовался исподтишка, как я, бывало, ночью в постели, прежде чем заснуть, разыгрывал в воображении спектакли, в которых мы с тобою путешествуем в экзотических южных странах, попадаем в драматические ситуации, подвергаемся всевозможным опасностям, и я тебя мужественно оберегаю, спасаю!»
– Что, помните меня? Да?.. М-м-м, ясно, что не помните, это вы просто из деликатности говорите… Ну и как сдали экзамен?
– На пятёрку, – на прямой вопрос ответить оказалось легко. Правда, страшась, что голос от волнения сорвётся. Валентин предварительно кашлянул.
– Поздравляю! Вы и здесь, не сомневаюсь, на одни пятёрки будете учиться. А я сопромат на четвёрку сдала и вполне довольна. Всё-таки заочное обучение – это не то. Половинчатые знания получаешь. Совмещать работу и учёбу не так-то просто. Добиваюсь перевода на очное отделение… Вы, Валентин, сегодня, по-видимому, очень утомились, да? Я вижу, вам что-то не по себе? – Кузаковой была непонятна прямо-таки психическая заторможенность круглого отличника.
– Да нет, а вообще-то, да, да-да, конечно, – подтвердил несчастный, обрадовавшись, что этой подсказанной уловкой он может оправдать своё нелепое поведение: вместо того чтобы показать себя галантным кавалером, стоит как чурбан, ни «бе», ни «ме» не может сказать, в лицо собеседнице так и не взглянул, выше подбородка девушки взгляд Валентина подняться не смог.
Кузакова повернулась и пошла. Глядя ей вслед, Валентин думал: «Нет, такой экзамен – разговаривать с любимой девушкой – в тысячу раз труднее, чем экзамен по языкознанию!..»
