Сохранить в тайне всплеск религиозности, конечно же, не удалось. Хрунько вызывал к себе в кабинет многих подозреваемых в религиозности, но ничего не добился. Допрашиваемые или всё отрицали, или утверждали, что верили всегда, что веру им привили родители, дедушки-бабушки ещё в раннем детстве. Хрунько не сомневался, что виновата всё та же злокозненная Третьякова, но доказательств не находил.
Однажды на уроке родной речи, читая отрывок из поэмы Некрасова «Мороз, красный нос», Степанида Мелентьевна запнулась на словах «идёт эта баба к обедне пред всею семьей впереди» и спросила:
– Что это значит – «к обедне»? Кто знает?.. Куда это шла Дарья со своим семейством?
Ни одна рука не поднялась: никто не слышал такого слова.
– Раньше, до революции, было много церквей, и все люди в воскресенье шли туда и молились Богу, – объяснила учительница. – Молились долго, с утра до обеда, и потому это богослужение называлось обедней.
– А что, Некрасов тоже молился Богу? – выкрикнул кто-то.
– И Некрасов, и Пушкин, и Гоголь. Многие великие люди были верующими.
– И Пушкин тоже?! – глаза девочек восторженно сверкали: значит, Бог и в самом деле не поповская выдумка, как им говорили.
«А почему бы и впредь не беседовать с детьми о Боге прямо на уроках, – подумалось Степаниде Мелентьевне, – когда представится для этого подходящий повод? Почему бы по утрам первый урок не начинать с общей молитвы, как это бывало во всех школах до революции?»
Мысль эта так понравилась Третьяковой, что она решила рискнуть, если Бог, мол, не выдаст, Хрунько не съест!..
На следующий день заранее предупреждённые старостой девочки после приветствия не сели, а продолжали стоять и, едва шевеля губами, стали петь «Отче наш». Глаза детей сияли: вот, мол, мы вместе со Степанидой Мелентьевной молимся боженьке, и никто не в силах нам помешать, запретить!
Уединяться со своими ученицами для душеполезных бесед после уроков при неусыпной слежке за нею Степанида Мелентьевна опасалась. Содержание Евангелия, как помнила сама, пересказывала при удобной минуте группе наиболее памятливых, а те потом передавали другим.
Подпольная православная община зажила, затеплилась, как свечка. По словам Тани Гордеевой, в двух комнатах перед сном и утром девочки молились коллективно, правда, шепотом и при закрытых дверях. Но молиться на голые стены как-то неудобно, и смышленые девочки надумали обзавестись самодельными иконками. Лик Иисуса Христа перерисовали с иллюстрации в учебнике истории, изображающей русское войско со знамёнами и хоругвями. Эти иконки прятали, а воспитатели искали и изредка находили запретные атрибуты религиозного культа, по приказу Хрунько проводили атеистические беседы, но это лишь подогревало интерес к гонимому Христу-Спасителю.
А безобразия в столовой не прекратились. Время от времени Ладейщиков собирал комиссию, после проверки акты о нарушениях отправлялись по инстанции, однако же никакой реакции со стороны министерства просвещения так и не последовало.
С большим запозданием Третьяковы узнали о вопиющем факте: единственная корова, числившаяся на балансе детдома, находилась на подворье директора, и его семейство уже в течение нескольких лет преспокойно попивало молочко от этой коровы. Персонал детдома с этим захватом смирился, а кое-кто, возможно, и не знал.
Заметно возросло рвение Хрунько к контролю за педагогами. Теперь он не ленился приходить в школу поутру, проверять поурочные планы, следить, не опоздает ли кто на уроки. Однажды Алексей Иванович что-то замешкался и едва не опоздал. В учительскую вбежал в тот момент, когда звонок уже отзвенел, учителя разошлись по классам, а Хрунько, как паук на краю расставленной сети, сидел и ждал. Он затаился в надежде, что враг опоздает на 15 минут. По сталинскому законодательству за опоздание на 15 минут можно было отдать человека под суд как уголовного преступника и засадить в тюрьму на полгода. В Якутии этот закон действовал слабо, надо полагать, из-за постоянной и повсеместной нехватки кадров. И, конечно, министерство просвещения вряд ли согласилось бы из-за такого пустяка увольнять педагога, тем не менее Хрунько мог, заполучив компромат, пощекотать нервы своим недругам.
Дома Третьяковы обсудили случившееся и решили пораньше являться на работу, чтобы не попасть впросак и не дать озлобленному директору выиграть хотя бы маленький бой в затянувшейся «холодной войне».
Перед лекцией по марксизму-ленинизму в просторном гулком актовом зале с высоченными потолками и огромнейшими окнами студенты рассаживались кто где, желательно поближе к кафедре, кучковались по знакомству, принадлежности к одной группе, занимали места для подружек. Парни же, которых на всех факультетах было в несколько раз меньше, чем девушек, не суетились, заходили к началу лекции и садились где-нибудь сзади. Можно было и опоздать, потихоньку проникнуть, никто и внимания не обратит.
