Ох, и долгая же, ох, и маятная же лютая якутская зима! Занятия в школе, да и в институте тоже, начинались при электрическом свете, заканчивались при нём же. Всего-навсего каких-нибудь четыре часа естественного дневного света! Тьма и холод, холод и тьма властвуют безраздельно. Суровый гнёт мертвящих вселенских стихий, казалось, не кончится никогда. Медленно, неуверенно, лениво вытесняет тоскливый рассвет глухую и немую северную ночь, и на востоке вдали, на краю лесистого горизонта, затянутого морозной грязно-серой дымкой, возникает и неспешно набухает нечто палево-кремовое, долженствующее быть утреннею зарею. И вот в этом скупо разлитом по окоёму киселе незаметно для самого зоркого наблюдателя оказывалось едва угадываемое по очертаниям земное светило, похожее не на шар, а на блекло-оранжевое пятно. Но высвободившись из болотистого киселя зари, который вмиг терял далеко не яркие краски, солнце, хотя не больно-то верилось, что это действительно настоящее солнце, потихоньку, робко начинало, обморочно-усталое, печальное, свой недолгий путь по выцветшему небосклону.
Началась третья, самая большая учебная четверть в школе. После каникул и педагогам, и ученикам неохота было вновь впрягаться в лямки работ и забот, требовалась недельная раскачка, прежде чем круговерть школьных тягот и домашних будничных хлопот становилась такой же привычной и необходимой, как умывание по утрам, как дыхание днём и сон ночью. Трудовой ритм стимулировал жизнедеятельность работников детдома, и представлялось, что вне этого бодрящего ритма было бы немыслимо пережить, перемочь мрак и холод безжалостной зимы.
Однажды на перемене к Третьяковой подошла Таня Гордеева и спросила шепотом:
– Степанида Мелентьевна, вы знаете молитвы?
– Знаю, конечно, а зачем тебе это?
– Я верю в Бога, но молитв не знаю.
– Кто же тебе внушил веру в Бога?
– Мама. Она верила, молилась, просила боженьку, чтоб нашего папку уберёг, да только понапрасну. Убили нашему папу на войне, а потом и маменька умерла. Ну вот, когда она умирала в больнице, наказала мне верить. Осиротеете, мол, вы с Павлом, так больше некому вас поручить, как самому Богу. Но я тогда не думала про молитвы, думала, мама выздоровеет. Я верю, но как к нему обращаться, не знаю. Должен же кто-то нас жалеть, правда?
– Правда. Но он не только о вас, сиротах, заботится. Он всем, кто к нему взывает, помогает. Ну хорошо, Танечка, останься после уроков.
Они остались одни в пустом классе, и учительница продиктовала своей ученице «Верую» и «Отче наш», строго наказала поскорее выучить, а бумажку с текстом молитв сжечь. Предупредила, что если начальство узнает про это, то её уволят с работы.
– Я всё поняла, Степанида Мелентьевна, никто про это не узнает. А если что, пусть хоть до смерти замучают, не сознаюсь!
– Ну вот и ладно, – улыбнулась Третьякова. – Бог не выдаст, свинья не съест.
– А он добрый, боженька?
– Бог – это сама любовь, Таня. Он дал нам закон любви. «Возлюби ближнего, яко самого себя», – это одна из главных заповедей.
– Это которых ближних, девчонок из нашего класса?
– Нет, не только. Ближний – любой человек. Мы, христиане, должны любить всех людей и даже врагов своих.
– Ну как же так, Степанида Мелентьевна?! Да разве я смогу полюбить Хряка или поварих наших?! Да ни в жизнь! Я ненавижу их!
– Это неправильно, Таня. Нельзя в себе зло копить, это грешно. Зло порождает зло.
– Я, наверное, плохая, нехорошая, мне, наверное, никогда не стать настоящей, доброй христианкой, – плачуще сморщилась Гордеева, – не смогу я злодеев полюбить.
Учительница погладила по голове, по плечу и обнадежила свою ученицу:
– Сможешь. Ты умница, ты хорошая, у тебя доброе сердце. Не сразу Москва строилась, всему своё время. Молись – и всё будет хорошо! Господь пошлёт тебе любовь ко всему и всем и мир душе твоей!
– А как креститься, Степанида Мелентьевна? Научите!
Третьякова опасливо покосилась на дверь: вдруг да кто-нибудь заглянет ненароком и застигнет советскую учительницу за таким преступным занятием – совращением ученицы в православную веру.
– Надо дверь подпереть.
Таня схватила стул, подбежала к двустворчатой двери, вставила в дверные ручки стул одной ножкой, надежно заблокировала вход. После этих предупредительных мер Третьякова показала Тане, как складывать пальцы правой руки в щепоть, как совершать крестное знамение. Девочка старательно повторяла движения и шептала: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь».
Вскоре Таня с гордостью поведала Степаниде Мелентьевне, что почти все девочки 4 «А» класса посвящены в тайну о Господе Боге-Отце и его Сыне Иисусе Христе, погибшем на кресте и воскресшем, что они с большой охотой выучили молитвы и молятся Богу.
– Как же вы молитесь, в открытую, что ли?! – встревожилась Третьякова.
– Нет, тайком, под одеялом, когда свет в комнате погасят. И утром перед подъемом так же.
