Они повернулись лицом друг к другу, её рука, ладошкой кверху, легла рядом с его рукой. Сердце бешено заколотилось, дыхание затруднилось, так бы и кинулся гладить, целовать эту горячую нежную руку, и ладошку и дальше, всю-всю, с нежнейшей ложбинкой напротив локтя, всю до самого плеча!.. Валентин удерживал себя и с ужасом думал, что всё-таки не сможет долго противиться искушению, и непоправимое произойдёт. Ту же самую смуту, догадывался Третьяков, испытывает и его подружка. Вот она, потеряв терпение, кончиками пальцев провела по его руке от запястья до плеча, вроде бы прочертила линию. Это лёгкое прикосновение электрическим разрядом пронзило всё тело от кончиков пальцев на ногах до макушки на голове.
«Боже, какая же это пытка! Казнь египетская! – беззвучно вопил влюбленный. – Боже, как же я люблю её! Как же мне хочется ласкать её, всю-всю!» Девушка погладила грудь юноши, заросшую чёрным курчавым волосом и рассмеялась счастливым смехом ребёнка, получившего обещанную дорогую игрушку:
– А какие у тебя волосики на груди!
«Мы как будто бы забежали в будущее, в нашу первую брачную ночь! – думалось Валентину. – Но сегодня мы не имеем права так разнеживаться. Ведь если мы сейчас не удержимся и пойдём в наших ласках до конца, наше безрассудство может кончиться беременностью Галины… А дальше что?.. Аборт?.. Роды?.. Прощай, высшее образование?.. Нет-нет, ни в коем случае!»
Однако же оставаться совсем уж бесчувственным чурбаном Валентин не смог, схватил ласкающую его руку, осыпал поцелуями, как и хотелось, от ладони до плеча, а тут и губы девушки оказались недалеко, и влюблённые слились в долгом страстном поцелуе. Шепча друг другу нежные слова, они долго, с передышками целовались, однако же Валентин не давал воли своим рукам, намереваясь ограничиться лишь поцелуями, что не устраивало Галину, она так и норовила прижаться всем телом к любимому, коснуться ногой его ног, а тот отодвигался, стараясь, впрочем, делать это недемонстративно. Девушка вдруг сорвала с себя бюстгалтер, приподнявшись, показала мужчине своё сводящее с ума женское достоинство и, задыхаясь, промолвила:
– Милый, мне ничего для тебя не жалко! На, на, целуй! – и ткнулась в лицо мужчине голыми грудями.
Словно горячей волной хлестнуло, ослепило влюблённого студента, ничто на свете, подумалось ему в тот миг, не может быть сладостнее такого чудесного прикосновения, но вместо ответного чувства благодарности на неоглядную щедрость любимой, сторожевик в мозгу дал панический сигнал: «Стоп! Это самый опасный момент! Остановись мгновенно и решительно! Стоп, иначе будет поздно! Не-об-ра-ти-мо!»
– Сумасшедшая, ты что это?! Галя, Галя, не надо! Ты что это, Галя? – испуганно пробормотал, отстраняясь, Валентин. – Ведь это же… Ну нельзя же так… Пока мы не поженились, мы не должны… Мы не имеем права сейчас…
Кузакова резко отвернулась, закрыв лицо руками, зарыдала. Валентин, с чувством огромной вины, растерянный, несчастный, лихорадочно подбирал самые нужные, верные слова утешения, шептал их и осторожно, словно больную, гладил Галину по голове, по плечу. Чёрная туча тревог за их любовь и страха перед неведомым, грозным будущим опять нависла над ними неотвратимым злым роком. Что же там, впереди, ждёт их?..
Между тем долгий 48-дневный отпуск кончился, и педагоги должны были по утрам являться на работу в школу – на планёрку к директору или завучу, заниматься с осенниками, готовить учебные пособия, изучать министерские инструкции, составлять календарные планы. И вот в один из таких дней, 14 августа, знаменательный для христиан религиозный праздник Первый Спас, Агриппина Константиновна сообщила, что Сюльский наконец-то ушёл в отпуск, оставив министерство на своего заместителя, то есть её мужа.
Алексей Иванович сразу же помчался к Валерию Андреевичу, и Гурьев принял его. Третьяковы были непрочь перевестись в какую-нибудь другую школу, но оказалось, что штаты уже укомплектованы в основном, подходящих вакансий (бухта Тикси не в счёт!) в республике нет. Делать нечего. Третьяков настрочил здесь же, в кабинете зам. министра заявление об увольнении, и тот без лишних слов размашисто начертал в левом углу листка: «О.К. Оформить. В. Гурьев». И когда Алексей Иванович взял лист бумаги с резолюцией зам. министра, то почувствовал себя так же, как избавленный от кандалов каторжник: до 1955 года не только колхозники (у них и паспортов не было!), но и горожане, рабочие и служащие, не имели права уволиться с работы по собственному желанию.
– Нет слов, Валерий Андреевич, как я вам благодарен! Спасибо. Спасибо. Великое спасибо!
– Да полно, ну что вы?! Мы же с вами свои люди, за год так сдружились. Что в моих силах, всегда пожалуйста! От шефа получу, конечно, нагоняй. Ну да что поделаешь, перетерпим. Раз уж вы так порешили, поезжайте. И дай вам бог хорошо устроиться на новом месте!
