Со смутным чувством радости и горечи, надежды и тревоги, сожаления и растерянности взирали Третьяковы на отдаляющийся Дырдаллах, пристань Якутска. Прощай же, сытая, но, как и вся великая Россия, неблагополучная Якутия, где, как и всюду, ложь норовит растоптать правду, добро с мужеством отчаяния сражается со злом, а бедные и униженные мечтают о справедливости! Прощайте, Шороховы и Ермолины, прощайте, педагоги и министры, прощайте, дети-сиротинушки, прощай, Галина Кузакова, несостоявшаяся любовь! Вряд ли доведётся когда-нибудь встретиться с вами!
Разве мог тогда Валентин предполагать, что переписка с Кузаковой вскоре прервётся: она выскочит замуж за того красавца с географического факультета, а он дважды женится, но словно в наказание, что отверг первую любовь, не познает счастья отцовства, на старости лет останется без жены, без детей, без внуков. Разве могли тогда Третьяковы предполагать, что, когда исчезнет ненавистное иго коммунистической партии (к тому времени уйдут в мир иной родители, и все они, в том числе Лиза-малышка, станут пенсионерами), ураган «демократических» катастроф расчленит, унизит, обанкротит Российскую сверхдержаву, они поймут: даже тоталитарный социализм лучше капитализма, особенно дикого, и добрыми словами помянут и Ленина, и Сталина.
С приближением сенокосной поры у владельцев коров в рабочем посёлке Урзун сердце чернеет, а на плечи наваливается многотонная тяжесть: госфондовские покосы очень далеко, да и незавидные они – болото, кочкарник, кустарник, а трава – осока да чемерица. Вокруг же посёлка хороших покосов немало, но земли все колхозные. А сено многим, ох, многим жителям посёлка нужно!..
В Урзуне около трёх тысяч человек, казённых же бараков всего восемь штук, люди живут в своих домах, и если посчитать, в каждом, пожалуй, втором дворе корова. Держат и коз, и овец, но мало. Разводят кур, гусей, уток, индюков, кроликов, пчёл и, само собою разумеется, выкармливают свиней. Если спросить, зачем утруждают себя лишними заботами, не от крайней ли бедности держат скот и птицу, местные жители сошлются на то, что в магазине не всегда бывает мясо и жиры, а яиц и молока так и вовсе не увидишь. Но дело не столько в плохом снабжении, сколько в том, что все урзунцы – выходцы из деревни и не представляют, как это можно жить в своём доме и не иметь, на худой край, хотя бы курчонка да поросёнка. Вот и обрастают рабочие и служащие хозяйствишком, даже те, что обитают в казённых бараках, понастроили сараюшек-клетушек из всяких древесных обрезков, что подвернулось под руку, и поразвели там кое-какую живность, раскопали на пустырях огородишки, мало-мальски защитив их колючей проволокой на полуметровых колышках. А на тех, кто пробавляется на одной зарплате, смотрят с недоумением и насмешкой, никудышные, мол, людишки, охломоны, ветрогоны.
Тяжёл крестьянский труд на лугу, в поле. Испокон веку земледелец трудился с серпом и косой самозабвенно, до семьдесят седьмого пота, потому и назвал эти работы «страдой». Но у крестьянина страдало тело, а мозг отдыхал, душа ликовала. У жителей же посёлка Урзун, имеющих коров, главная печаль заключалась отнюдь не в том, что трудно и жарко косить и ворочать сено, физические нагрузки и перегрузки на поверку намного легче всего прочего, что было связано с сенокосом. О боже праведный, какой же это суматошный и бессонный, головоломный и авантюрный, какой это кривой и грешный сезон – сенокос!.. Лишь только матовая сочная зелень разнотравья поднимется выше колена, прогреется на июльском солнце, дурманно запахнет цветами, так разом всех владельцев коров в Урзуне охватит лихорадка бурной и хитроумной деятельности. Заготовить сено во что бы то ни стало: честно или подкупом, или воровски, днём или ночью, в вёдро или в дождь, или даже в камнепад с неба – так и не иначе стоит вопрос перед каждым, кто твёрдо намерен пить своё, а не покупное молоко.
