В одиннадцатом часу отправились наконец на луга пешком в сопровождении комиссии из агронома и бригадира. Агроном – хромой, с палкой, лет сорока смуглый человечек с крупными чертами лица. Хромал он сильно, с нажимом опирался при ходьбе на короткую палку, а когда останавливался, то так широко расшеперивался, что напоминал детский трёхколёсный велосипед. Говорил агроном не разжимая крупных, жёлтых от никотина зубов, лишь показывал их, часто и широко раздвигая губы. Причём не торопился, не спешил высказать главную мысль, подбираясь к ней со смакованием, отчего казалось, что он собирается с силами, чтобы разжать наконец зубы и обнародовать внятно и громогласно эту мысль. И всегда на его лице держалось выражение недоумения, а также (вот диво!) хитроватого желания удивить, озадачить собеседника. Бригадир тех же лет, среднего роста, мордатый, крепкий, держится прямо, небрит, хмур, глаза водянистые, равнодушные, он, похоже, не выспался и оттого был не в настроении, а скорее всего, болел с похмелья.
Рабочие в сердцах матюгнулись шепотком, глянув на агронома: вот, мол, навязали хромандасину. Когда теперь с ним доплетёшься до места?! Однако калечный и низкорослый агроном так споро и самоотверженно действовал всеми тремя конечностями, что можно было, пожалуй, примириться с той скоростью, с какою они двигались.
Шли просёлочной дорогой. Лес, лужки, перелески, поля. Рабочие впереди. Справа на лугу зарод колхозного сена. В средней части его явственно была заметна седловина. Баскин зыркнул на зарод, облегчил душу матом:
– Ишь как мечут, сукины дети! Беспременно пробьёт его дождём, вся середина сгниёт до самой земли! Считай, пропал зарод, если не переделать всё заново!
– Зачем заново?! – возразил Милушкин. – Ежели шапку снять да завершить как следует, так ничего, сойдёт.
– «Ежели»! А кто будет перемётывать? Кому надо?.. Без хозяина, туды-т-его мать, дом – сирота. Эх, разъедрённые порядочки! Артель «Напрасный труд»!
– Со стороны глядеть лихо, за сердце до болятки задевает, а им хоть бы хны! Вот сейчас мимо пройдут и глазом не моргнут!
– А на хрена им моргать? Ежели ты поднесёшь по маленькой – ну тогда другое дело, не проморгнут, будь спок!
И «комиссары», действительно, преспокойнейше прошествовали мимо обречённого на погибель зарода сена, сделали вид, что ничего плохого не заметили. Подошли к дарасенковскому стогу. Бригадир сунул руку в стог, вытащил клок сена, брезгливо помял в пальцах, отшвырнул, поморщился.
– Сырое сено! Не пойдёт! – И демонстративно отвернулся.
– Да ты что, товарищ бригадир?! – Завопила, всплёскивая руками, Антонина Дарасенкова. – Это-то сырое?! Да суше не бывает!
– Ну нечего базарить! Сказал: не приму – и точка! Гноить колхозное добро не позволю! Раскидывай стог, пока солнце, суши, сгребай, ну а там посмотрим…
– Товарищ агроном, ну взгляните сюда! Да что же это такое делается-то, а?! Ну где сырое?! Где сырое?! Да оно же насмерть, насквозь сухохонькое!..
Агроном, навалившись на свою палку, раскорячился, мял клок сена и озадаченно пучил на него глаза, словно впервые в жизни видел такую диковину, щерил крупные, лошадиные зубы и чмокал, чмокал губами.
– Да… да… – мямлил он, – да… вроде бы…
– Ну, ну, – торопила его женщина, – вы же сами видите, вот пожалуйста, смотрите, сенцо куда с добром!
– Кажись, волгловатое, – выдавил наконец колхозный специалист своё окончательное мнение, чем огорошил Дарасенкову, на лице у неё появилось вначале непонимание, потом изумление.
– То есть как?! Как вы сказали?! Вол… вол… вол-гло-ва-то-е?! Да вы что?! Да вы… да вы… – женщину затрясло от злости.
– Ну чего там с ней рассусоливать! – сердито буркнул бригадир и презрительно отмахнул рукой. – Пошли, Аким Северьянович. Чего зря время терять?!
Дарасенчиха, разъярённая, ревела им вслед, рассекала воздух длинными загорелыми руками:
– Ироды, навязались на нашу голову! Сами не живут, болтаются, как шевяк в проруби, и другим жить не дают! Не с той ноги встали, а на мне злость срываете, да?! На опохмелку не нашлось, поди?! Не на таковскую напали! Я вам бутылки ставить не собираюсь! Я сейчас к председателю колхоза пойду! В сельсовет пойду! В райком партии звонить буду! Я на вас найду управу, широмыжники! Только на глотку, только на глотку тянут, чтоб вас белая горячка ухайдакала! И когда они нажрутся той отравы, алкаши разнесчастные?!
Около игнатьевского стога сцена повторилась, правда, с той разницей, что экскаваторщик понапрасну спорить не стал, лишь почесал в затылке и сплюнул с досады: пожалел на бутылку – день потерял, ничего не попишешь, даром чирей не садится, придётся у начальника ещё на один день отпроситься и снова идти, но уже с бутылкой «горючки», на поклон к колхозным живоглотам.
