Долго толковали о том, что больше всего покосов в колхозе «Свет коммунизма» (так высокопарно именовалась сельхозартель деревни Черемшанки), но не под рукой они, далековато, к тому же за железной дорогой; что хороши луга в колхозе «Сталинский путь», сами колхозники не выкашивают и половины: обезлюдела деревня Еловка, травы там – море, косить не выкосить, да беда в том, что за громаднейшим и длиннейшим болотом спряталась та Еловка, объезду нет, не вывезешь сенцо оттуда по теплу, вместе с машиной захряснешь в трясине, разве что конём выдернешь и то не вдруг-то, одним словом, хоть круть-верть, хоть верть-круть, а приходится идти на поклон вот сюда, к ближним, зыряновским хозяевам из колхоза «Заветы Октября», хотя настоящих хозяев в этом задрипанном колхозишке, может быть, и вообще никогда не было, развал и разор тут царит, пьянство, лень и бестолковщина.
То была привычная, дежурная, набившая оскомину, но обязательная, неустранимая для сенокосчиков тема. Об этих окрестных колхозах урзунцы пословицу сложили, причём сатирически обыграли громкие, претенциозные названия колхозов, явно не соответствующие и даже противоречащие по смыслу их плачевному положению. В разговоре рабочих настал теперь самый подходящий момент вспомнить эту пословицу, а художественная натура русского человека такова, что не позволит ему затаить втуне, не порадоваться ловкому, меткому, красному слову. И вот Баскин, действительно, не утерпел и ввернул её к месту, зная, чувствуя, что не он, так кто-нибудь другой из компании сейчас то же самое скажет:
– М-да-а… Верно говорят: «Нелегки “Заветы Октября”, непроходим “Сталинский путь”, далёк “Свет коммунизма”».
Дружно, с удовольствием посмеялись. А затем Игнатьев в свой черёд вспомнил вариант этой пословицы, в котором был виден не узкий взгляд подёнщика, наёмника, а горестный и суровый приговор впавшего в отчаяние земледельца:
– А колхозники переиначили нашу присказку, они так говорят: «Потускнели “Заветы Октября”, развалился окончательно “Сталинский путь”, рассеялся по белу свету и потух “Свет коммунизма”».
– Кого даёт принимать сено-то? – спросил Милушкин, кивая на дверь колхозной конторы.
– Да не знаю, кого дадут, не собрались ещё люди. Никого нет, кроме председателя, – ответил Игнатьев.
– Не беспокойся, к десяти соберутся, – насмешливо «успокоил» Баскин.
– Вот так! И везде такая шарага, мать их растуды! – зло выругался Игнатьев. – В своём хозяйстве сейчас рубаха уже на десятый ряд взмокла бы от пота, а они дрыхнут, как сурки, мать их разэдак!
– Так а что? И в колхозе, было время, работали, как в своём хозяйстве. Помню, ещё в Отечественную у нас, например, в десять часов уже обедали в страду. Да-да, кроме шуток! У нас в конторе график на стенке висел: начало работы – в четыре утра! Да!
– Серьёзно? Ну вот видишь! А давно ли это было-то? Всего десять лет, как война кончилась. Так когда же, считаешь, этот упадок определился?
– Да он, упадок, с самого начала, с первого дня наметился, потому как не по своей же воле люди в коммуны и колхозы шли. Загнали, куда денешься? – от нечего делать расфилософствовался Баскин. – Ну, попервости-то работали всё ж таки люди, как бы сказать, по привычке, а кто и надеялся, что получится что-нибудь доброе из этих колхозов. В войну – особая статья: «Всё для фронта, всё для победы!» О себе некогда было думать, обиды в сторону, государство надо было спасать. Впроголодь, а вкалывали, на лучшее надеялись. Ну а когда после войны никакого послабления не дали, задавили деревню налогами, мужик смекнул, что задаром надсажаться не стоит, лучше в город убежать. А кто остался, на колхозные дела махнул рукой, за счёт приусадебного участка концы с концами сводит, приторговывает, приворовывает, изворачивается из куля в рогожу.
– Ты сам-то когда корни с землёй порвал? – спросил Игнатьев.
– В сорок пятом, сразу, как демобилизовался. А ты?
– В сорок седьмом. Я с фронта вернулся в конце сорок четвертого, сходу женился на своей, деревенской, бригадирствовал, гнал людей нахально на работу, сам замучился и их, бедолаг, замучил. Летом в дождевике, зимой в телогрейке. На столе в основном картошка, картошка утром, в обед и вечером. Ну разве это жизнь?! Старики говорят мне: «Беги, Толя, пока не поздно, всё равно, куда, только беги. Хуже, чем у нас в колхозе, не будет!» Ну я и подался…
– А ты, Иван, что молчишь? Ну, расскажи про себя, давно ли пролетарьятом стал?
– Давно, с тридцатого года.
– Ого! Так ты тогда ещё под стол пешком ходил, наверное?
– Раскулачили нас в тридцатом.
– А-а, вон оно что! Ясно. Богатеями, эксплотаторами были, значитца? – с иронией в голосе ввернул Баскин.
– Богатеями! Три коня, три коровы – вот и всё богатство. Надо же было кого-то кулачить, план выполнять.
– Так это само собой, конечно, долго ли середняка кулаком сделать? Раз плюнуть! «Кто “за”, товарищи? Поднимите руки! Единогласно!» И поехал ты, раб Божий, туда, куда Макар телят не гонял. Так?
