Когда показался стог Милушкина, он запустил руку в сумку и звякнул бутылками. Не сказать, что ему доставляло большое удовольствие ублажать бессовестных пьяниц, куда приятнее было бы отстегать прутом забулдыг, но как сломить установившуюся традицию?! Все поят вымогателей. Куда денешься от того, что заведено?.. Бригадир с агрономом насторожили уши, как лиса, уловившая мышиный писк. Звук был очень знакомый и приятный до неимоверности.
– Дак что, товарищи комиссия, время обеденное… не мешало бы того… посидеть малость… подкрепиться…
Если бы Милушкин сказал: «закусить», «пообедать», «заморить червяка», «подзаправиться», тогда можно было ещё сомневаться в серьёзности его предложения, но коль скоро сказано «посидеть», то всякому русскому совершенно ясно-понятно, что это означает «выпить чару зелена вина», что звякнувшие бутылки не с молоком или квасом, а с чем-то более существенным.
– А что, я, пожалуй, не против. А то, действительно, уморились мы уже. Вон жарища какая! Как ты считаешь, Аким Северьянович? Раз приглашают, может, того?.. Подкрепимся малость?.. – Слово «подкрепимся» бригадир произнёс иронически, оценил, значит, юмор Ивана Милушкина.
Агроном изумлённо вылупил глаза, чмокнул, ощерился, опять чмокнул губами, опять ощерился, удивлённо поиграл бровями: не знаю, мол, что и делать.
– Давайте сюда, в тень, – жестом пригласил бригадир компанию, так и не дождавшись ответа от своего товарища.
Они уселись под развесистой берёзой. Милушкин вынул из сумки и расстелил на траве полотенце, выставил на круг две пол-литровки, и все внимательно, с почти религиозным умилением на лицах, с вожделением втягивая в себя воздух, проследили за этой несложной операцией. Баскин тоже раскрыл свою сумку, извлёк оттуда точно такой же заветный сосуд – верный ключ к заскорузлым сердцам колхозных администраторов. Он и снедь кой-какую выволок на белый свет, но никто на это не обратил особого внимания: можно и собственным языком закусить, было б чего выпить.
Налить всем сразу было невозможно: не хватало посуды, у Милушкина лишь один гранёный стакан, у Баскина лишь одна эмалированная кружка. Сенокосчики вначале поднесли членам комиссии, а потом опрокинули сами. Каждый, прежде чем выпить, коротко кивал собутыльникам и ронял важно: «Ну, будем!» или «Чтоб не последняя!»
Огнём хлынула водка в желудок, восторгом ударила в голову деревенским начальникам. Убогая колхозная бестолковица как-то вдруг исчезла из сознания, жизнь посветлела и приобрела неопределённый, туманный, но всё-таки довольно весомый смысл. Угрюмый бригадир оживился разом, помягчел, подобрел, разулыбался, стал советоваться с агрономом, какие деляны получше отвести таким замечательным мужикам.
– Так вы сначала примите у меня сено, – прикинувшись простачком, напомнил Иван, а сам старательно прятал лукавую улыбку, – не влажное ли оно, а уж потом…
– Да чего там смотреть! – загорлопанил бригадир, возможно, не распознав ехидцы. – Его и так за полкилометра видно, что суше и быть некуда!
Покос Милушкину отвели первостатейный – край огромного колхозного луга, ну и ближние полянки, куда с сенокосилкой не заедешь. Травища высокая, сочная, густущая, как щётка! Тут не то что двадцать, а, пожалуй, и двадцать пять копён вышло бы, если б косивший по соседству Чижов не залез на деляну Милушкина и не выхлестал самое зарное, самое укосное местечко. Изматерил Чижова Иван от души, грозил сгрести сено, да так и не сгрёб, рука не поднялась. Но всё это ещё ничего. Двадцать полномерных копён всё равно, прикидывал Иван, должно было получиться. Вторая беда оказалась больше и горше: приходит однажды Елена грести, а тех валков, что на открытом месте, на границе с колхозным лугом, нет. И стоит здоровеннейший, как слон, колхозный зародище. Ажно слезу вышибло у бедной бабы, до того стало жалко своего пропавшего задаром труда. А по полянкам, по кустам наскреблось лишь девять копёшек – вот и всё сено!..
Ходил Милушкин скандалить в колхозную контору, да понапрасну, председатель «Заветов Октября» в глаза смеялся, что с возу упало, то, дескать, пропало. О судебном иске не могло быть и речи, суд всегда брал сторону колхоза, даже если иск предъявляло государственное предприятие, с целью поддержать захиревшее сельское хозяйство. Просил Милушкин отвести дополнительно покос на десять копён – отказали, нет, мол, больше травы, а если найдётся, сказали, можно брать без стеснения. Побегал Иван, да ничего не нашёл, все лесные полянки, все обочины дорог повыбили, повыхлестали, начисто выскребли пронырливые урзунцы.
