Перед Первомаем отец поехал проведать рыбное хозяйство. Отец с егерем рано вставали, уезжали и возвращались поздно, а я с дочками егеря удил рыбу. В первый день я ничего не поймал, даже расстроился, потому как дочки егеря (они были постарше меня) наловили по целому кукану, сделанному из ветки. На второй день и мне улыбнулось счастье в виде двух пескарей – «кошкины радости». На третий день поехали в Москву, заехали на «Динамо» – у папы там были ещё дела. Попили чаю, мне к чаю купили булочку с кремом. Эту булочку с кремом я запомнил на всю оставшуюся жизнь.
А жизнь моя только начиналась, и уже много раз она проверяла меня на прочность: на этот раз «костлявая» снова замахнулась своей косой – температура, озноб, тошнота. «Скорая»… Большая Пироговка… приговор – дизентерия! Маму предупредили, что исход может быть самым печальным, всё зависит от организма. Врач, который меня осмотрел, сказал, что у ребёнка рахит – неправильное формирование костей грудной клетки и что я значительно отстаю в росте и в физическом развитии. Помню, мама сказала врачу:
– Так где ж ему было развиваться? Полвойны связанный был.
Врач тогда же посоветовал маме постараться найти дефицитные на то время лимоны – ни в магазинах, ни на рынке их не было.
Тогда же в больнице состоялось моё «сольное выступление». Через улицу на каталке меня перевезли в другое здание – привезли к студентам показать редкую, тяжёлую форму дизентерии. Студенты сидели до самого потолка, профессор им что-то рассказывал про мою болезнь, затем снял простынку, и все студенты по очереди подходили и внимательно рассматривали мою попу. Такого количества зрителей до этого случая я не припомню. Помню, аплодисментов не было…
Соседка по квартире, жена брата тётки Груши, работала буфетчицей в кремлёвской больнице. Больные там пили чай с лимоном, так вот эти пользованные дольки лимона тётя Настя принесла маме, ну а мама тут же привезла их мне на Пироговку.
– На-ко вот, Серёньк, попробуй, – открыла мама стакан с лимонными дольками и совсем тихо сказала самой себе: – Господи, помилуй!
Кризис миновал, и я стал поправляться. Начал вставать с постели, шастать по палатам и кабинетам. Когда-то я видел, как мама гадает на картах, и стал гадать медсёстрам: «Пустые хлопоты, скорое свидание, казённый дом, дальняя дорога…» Меня любили, особенно медсёстры, я им загибал были-небылицы про войну: как мы с мамой партизанили, как били немцев, взрывали поезда и те летели под откос, взрывали мосты, поджигали склады. Наверное, я им рассказывал какое-то кино, а так как был горазд на выдумки, то в лицах показывал и наших, и немцев. Медсёстры смеялись, а тётенька-врач в очках сказала: «Артист», – и не засмеялась. Медсёстры спрашивали маму: «А правда, что сынок с вами партизанил?» Мама любила шутку: «А как же? Грудь пососёт – и давай партизанить».
К лету меня выписали. Вернувшись домой, я тут же полетел вниз по лестнице к Соловейчикам – очень хотелось увидеть Маргаритку. До звонка я не доставал, начал по привычке стучать. Дверь открыл дедушка Маргаритки, дядя Миша – волосы на голове всклокоченные, изо рта свисала потухшая трубка:
– Здравствуйте, молодой человек. Поправились? А то мы тут переживали за вас.
– Маргаритка дома?
– Барышня ваша уехала до конца лета.
Я расстроился и пошёл к себе наверх. Лето только начиналось, а до его конца ждать – это же целая вечность. Навернулись слёзы, всплакнул.
Дома от тётки Груши я узнал, что маму Маргаритки, тётю Миру, посадили в тюрьму, потому что она была «враг народа». В голове у меня закрутилось: «Враг народа, враг народа…» Как же так? Враги народа нашего были немцы, они хотели наш народ убить. Тётя Мира не хотела этого, у неё даже ружья не было. Если тётя Мира – враг народа, то и народ ей враг? Такого не может быть. Я видел народ, много народа видел. На Красной площади целую площадь народа видел. И что же? Тётя Мира всему народу на Красной площади враг? Не могла она каждому быть врагом. Она такая добрая… и Маргаритка добрая, и дедушка её Миша тоже хороший. А враг не может быть добрым – враг злой и нехороший. Я рухнул на диван, отвернулся ото всех к стенке – нахлынули переживания, какая-то тоска навалилась. Маленький, годовалый, братик Сашка, который уже начал ходить и пытался разговаривать, тянул меня поиграть с ним:
– Сёзя, Сёзя…
Мне было не до братика. Стало очень горько от мысли, что за лето Маргаритка подружится с другим мальчиком, будет с ним играть, смеяться, хлопать ресницами, придумывать кукольный театр… а я буду один… Расстройство моё заметила мама и попросила отца, чтобы он взял меня на свою работу – на стадион «Динамо».
– А завтра и возьму. Завтра футбол как раз будет: «Торпедо» – «Динамо».
