Сердце прыгало от радости: скольких людей я провёл, то есть обманул! И они все думали, что я – девочка, а я-то на самом деле мальчик! Снегурочка – это сказка, в неё мало кто верил – просто поддались общему настроению на время представления. Однако в то, что Снегурочка – девочка, поверили все. Оказывается, обман бывает даже очень хорошим – добрым. Состоялись ещё четыре ёлки, и на каждой всё в точности повторялось.
Вовка Набатов первым узнал про подарки Сталину, которые выставили в Музее революции. Денег у нас с ним не было, и мы пошли к Пушкинской площади пешком – вход в музей был бесплатным. Курительные трубки, письменные приборы, пистолеты, сабли, кинжалы, ковры, картины, скульптуры… Мне и Вовке больше всего понравились машинки, кораблики, паровозики и миниатюрные железные дороги. Было ещё приветственное письмо Сталину, написанное на срезе рисового зёрнышка, и читать его можно было, только глядя в микроскоп. Потом в музее имени Пушкина открылась ещё одна выставка подарков вождю, и вся знакомая арбатская ребятня ходила её смотреть. В экспозиции рядом с вышитыми бисером футлярами для письменных принадлежностей были фотографии калек с культями вместо рук, которые ногами сделали эту вышивку. До самого лета мы ходили в эти музеи, смотрели на сказочные вещицы, облизывались, мечтая хотя бы раз в жизни поиграть в такие игрушки.
Лето 1951 года: месяц на «Динамо», месяц в пионерлагере «Руза», месяц на Смоленщине. В деревне с ребятами в ночное ходил[9], и не ходил – а верхом на старом мерине, вороном, Шварце. Он был совсем неуправляемым: если другие лошади шли шагом, он, бывало, ни за что не побежит, хоть ты его палкой дубась. В ночное пошли, когда уже совсем смеркалось. Ребята разогнали коней в галоп, мой Шварц, спасибо, тоже не отставал. Держался я за недоуздок и гриву, ошмётки из-под копыт впереди идущих лошадей в лицо мне летели. Я – младше всех, но не трусил и не пищал, тянулся за товарищами. Из Корнеева через Матюнино, мимо Уследнева к Днепру четыре версты в «един дых» – только пыль столбом по большаку. Коней в сочной прибрежной луговине стреножили, стали на костёр валежник по берегу собирать. Нажгли углей, картошку испекли и давай её с турнепсом уминать – пир!
А как же без страшных рассказов! Один паренёк начал:
– В Клепичиху пошёл за малиной, собираю. Куст большой, весь ягодой усыпан, у меня уж пол-лукошка… Слышу, топчется кто-то, дышит тяжело. Раздвинул куст – медведь! Он с другой стороны малину жрёт. У меня ноги подкосились…
– Спугался?
– Спугаться не спугался, а в штанах тепло стало… Я – дёру, до самой Шанихи бяжал.
Следом другая история:
– А в Баёнках Лихоманёнок дикаря видел. Лохматый, говорит, ноги коленками назад, а след на глине от ноги евоной с метр!
– Лихоманёнок сбрехнёт – недорого возьмёт!
– Да?!.
– А то…
– А вона в Еремееве кобыла пропала, в Оленине – жеребёнок… А Лихоманёнок яму энтого дикаря видел – уся у лошадиных костях.
– Кабы он у нас лошадь какую не спёр!
– Хто? Лихоманёнок?
– Да не, дикарь энтот.
– Надо костёр шипче исделать. Нячистые больше всяго костра боятся.
Домой из ночного возвращались под утро. С дворов выгоняли скотину пастись. Тихо. Щёлкнет длинный кнут пастуха, и опять тихо. Курится дымным облаком оленинское болото. И вдруг! Треск, гром, крик…
– А-а-а… Пятоп твою шлёп… хвать-мать… кляп тебе рот… – это неугомонный Лихоманёнок выбежал на большак в одних кальсонах и перед стадом высыпал полмешка картошки. – Натя, коровы, жрите картохи…
Он ещё с вечера буянил, бегал за женой с топором по деревне. Потом вынес её сапоги на улицу и от злости изрубил на крыльце. Нормальным я его и не помню: либо пляшет на пятачке до упаду, либо за женой с топором носится. То смеётся, оскалив гнилые зубы, то тут же срывается на истошный крик.
Верхом ездили каждый день, без седла и без стремян – у кого уздечка, у кого недоуздок. И стоговали, и яровые боронили. От лошадиных хребтов у всех ребят, и у меня тоже, кровавые мозоли на заднице.
В Москве на Смоленке высотка так поднялась, что вечером на закате уже загораживала солнце. Когда же совсем темнело, то тут, то там вспыхивали огни сварщиков-высотников. Особенно завораживали сыпавшиеся вниз, как салют, снопы искр.
Вернулась Маргаритка Соловейчик. Она стала совсем другой: не смеялась глазками, не хлопала ресницами, а когда разговаривала, смотрела куда-то мимо тебя. От её кудряшек ничего не осталось – подстрижена была, как девочка Мамлакат на плакате со Сталиным. Маргаритка уже умела читать и дала мне книжку, которую прочла – про Гулливера и лилипутов.
Как-то в тёплое сентябрьское воскресенье Маргаритка вместе с дедушкой пошли гулять по Москве и взяли меня с собой. Дошли до Кремля, дед Миша (он совсем стал дедом) показал нам с Маргариткой окно за кремлёвской стеной, третье справа, там горел свет.
