Далёкие милые были полностью

– Это кабинет нашего Сталина. Свет горит – значит он работает. Он работает и днём, и ночью. И он всё время думает о нас.

Мне очень хотелось верить – и я верил, что вот сейчас, в эту самую минуту, Сталин думает обо мне.

По дороге домой мы не разговаривали, каждый молчал о своём. Мне хотелось, чтобы Сталин подумал о маме Маргаритки. Она такая добрая – она не может быть врагом народа. Мы все так любим Сталина – мама Маргаритки в тюрьме, а дед Миша любит Сталина и даже показал мне и своей внучке окно его кабинета, там свет, и лучший друг детей работает днём и ночью. Книжка про Гулливера, которую я уже до половины прочитал, толкнула меня представить, что Сталин похож на Гулливера, а мы все на лилипутов.

У нас сложился семейный подряд: мы втроём (папа, мама и я) чинили охотничьи патроны. Для себя папа всегда сам это делал, и я ему охотно помогал. А тут появились заказы. Сначала надо было вставить капсюль Жевело в гильзу. Отец зажимал между ног чугунный утюг подошвой кверху, на которую я устанавливал пистон, и папа, надев гильзу на короткий деревянный шомпол, легко насаживал её на капсюль. Далее следовала самая ответственная операция: порох! Папа тщательно на аптекарских весах отмерял необходимую дозу и ссыпал порох в гильзу. Я закрывал порох картонным пыжом, проталкивая его внутрь тем же деревянным шомполом. Вслед за ними отправлялись два войлочных пыжа – к этой операции и мама подключалась. Затем папа засыпал обычную дробь или картечь, а я закрывал её картонным пыжом. Папа закручивал патрон на закрутке, я деревянным литером проставлял на картонном пыже номер дроби – патрон готов. За воскресный день мы иногда делали до пятисот штук.

Мама на своей работе в горячем цеху стала бригадиром, и ей прибавили зарплату. За хорошую работу её фотографию поместили на Доске почёта.

Мы дворовой ватагой ходили в кино, смотрели «Повесть о настоящем человеке», «Первоклассницу». К нашей компании присоединилась Ленка, и никто не возражал, что она повсюду таскалась с нами. Поначалу она была тихой и стеснительной, но скоро сделалась заводилой нашей ватаги. Её слово стало главным, а проказы такие – мальчишкам не придумать! А если кто не соглашался с ней, она могла так посмотреть, выражая сразу и просьбу, и приказ, что сопротивление мгновенно прекращалось. Ленка первой нашла тайный выход на чердак нашего дома и повела нас, мальчишек, на крышу. Чердак стал нашим общим прибежищем, особенно когда шли дожди. А наши прогулки по крышам!

Ленка мне очень нравилась, недаром я срисовал с неё Снегурочку, она даже стала нравиться мне больше, чем Маргаритка. Ленка так на меня иногда смотрела, что я терялся и, вероятно, краснел. Но однажды заметил, что она точно так же смотрит на Кольку Николаева (по дворовой кликухе Жирки). Я тогда подумал, что девочки, наверное, как-то по-другому устроены, раз они могут таким взглядом, который должен быть только для одного мальчика, смотреть и на другого, и на третьего. Это мне в Ленке не очень нравилось, зато во всём остальном она была лучше всех девчонок.

Всем классом мы отправились в культпоход – в театр имени Пушкина. Смотрели сказку «Аленький цветочек». Долго потом мы говорили друг другу: «Ах, вот ты какой, аленький цветочек!»

Перед Новым годом отец взял меня на охоту – на лося. Охотников собралось человек десять, приехали в хозяйство к вечеру, ужинали в тесноте за небольшим столом. Само собой, взрослые выпивали. Один дядя (фамилия его была Шишлов) рассказывал всякие истории про войну, его с интересом слушали. Но ещё любопытнее было (так мне показалось), как он это делал – головой он почти не шевелил, а взгляд его больших, навыкате глаз был очень подвижен, так и метался туда-сюда, вверх-вниз. Зубы у него с одного боку были стальные; большие оттопыренные уши при говорении шевелились; нос – тонкий, будто, сплюснутый. Рассказывая, он помогал себе руками, но двигались только кисти рук. Во время войны он был лётчиком, и когда речь заходила о самолётах, сопровождал её жестами.

– Был у меня друг, ядрёна вошь! Лётчик от Бога. Орден Красного Знамени имел. Немец под самый бок к нам припёрся, нам через два дня сниматься с места надо – перегруппировка, ну и так далее. В тот день туман, ядрёна вошь, как сметана, хоть на хлеб намазывай. Мы ждём приказа на вылет – отложили на три часа… Друг мой чего-то сам не свой, желваки на скулах ходуном… Я к нему: чего, мол? Он говорит, срочно домой ему надо, мол, талисман свой забыл. А талисманом у него была иконка, про неё только я знал. Дом его рядом в посёлке, километра три – снимал жильё с молодой женой. Я ему говорю: покидать часть – с огнём играешь, трибуналом пахнет, ядрёна вошь. Куда там… Взял у технаря мотоцикл – и домой. Вошёл в дом. Жена спит. Спит, да не одна… спит на груди у хахаля. Время раннее, лето. Будить не стал. Вернулся, в глазах боль.