Чжан Чэнлин ворочался без сна в своей постели. Снаружи шумел ветер. Тени изогнутых ветвей причудливо двигались на оконной бумаге.
В любую другую ночь он назвал бы эту картину «изящный танец ивовых ветвей в серебристом сиянии», но сегодня его настроению была созвучна «демоническая пляска оскаленных мертвецов в призрачном свете».
Чтобы отвлечься, он принял позу для медитаций и начал нараспев повторять мнемонические рифмы, покачивая головой в такт. Старшие относились к этой его привычке скептически.
Вэнь Кэсин считал, что механическое запоминание, даже при правильном понимании каждого слова по отдельности, не имеет ничего общего с реальным осмыслением сути техники.
Шифу был уверен, что техника должна усвоиться сама собой после того, как человек запомнил строки и применил их на практике. Чжоу Цзышу никогда не видел, чтобы кто-нибудь заучивал простую рифму так усердно, будто она была сложнее для понимания, чем Четыре книги и Пять канонов.[380] В его глазах бестолковость Чжан Чэнлина засверкала новыми гранями.
Вскоре блуждающий разум Чжан Чэнлина зацепился за мысль, что после ухода шифу и старшего Вэня он остался на большом постоялом дворе без всякой защиты. Следом пришло предчувствие ужасной беды, окатив волной нервной дрожи. Чжан Чэнлин вскочил, задёрнул полог кровати, лёг обратно в постель и натянул одеяло на голову… словно благодаря этим действиям он оказался в безопасности.
Свернувшись калачиком, мальчик напряжённо прислушивался к каждому шороху, чтобы не проспать возвращение шифу. Правда, он упустил из виду то, что Чжоу Цзышу передвигался совершенно беззвучно. Даже если бы тот вернулся, ученик ничего бы не услышал. Чжан Чэнлин провел в беспокойном ожидании большую часть ночи, но так и не уловил ни единого шевеления. В конце концов его веки слиплись, и он погрузился в сон.
Поутру мальчика разбудил гомон проснувшихся постояльцев. Чжан Чэнлин кубарем скатился с кровати и бросился в комнату Чжоу Цзышу, только чтобы с разочарованием обнаружить холодную заправленную постель. Старшие не возвращались.
В комнату постучался служка гостиницы и пригласил молодого господина на завтрак. Чжан Чэнлину ничего не оставалось, кроме как спуститься в обеденный зал в ужасно подавленном настроении.
Чжан Чэнлин размышлял о своей никчёмности. Уже не ребенок, но юноша, чьи брюки с каждым днём становились короче, а прогресс в обучении застопорился.
Сначала Старший Ли спас ему жизнь, потом он встретил шифу, который сопроводил его в Тайху, где Чжан Чэнлин остановился у дяди Чжао. Последний привёз его в Дунтин, где он снова встретил шифу… Чжан Чэнлин не совершал поступки по своей воле, лишь послушно следовал чужим решениям.
Он рассеянно жевал булочку, впервые серьёзно обдумывая, что делать с собственной жизнью. Как найти свой путь?
Ход бесплодных размышлений прервал шум голосов у входа. Откусив половину булки, Чжан Чэнлин рассеянно обернулся, чтобы посмотреть, что происходит, да так и застыл. Впрочем, остальные постояльцы тоже недвижно замерли.
У дверей стояла примерно дюжина женщин, с ног до головы облачённых в чёрное. Они напоминали стаю ворон, влетевших на порог. Их возраст и внешность нельзя было различить из-за масок — грубо сработанных поделок, неизменных атрибутов ярмарочных лотков, зияющих провалами пустых кукольных улыбок. Однако эти маски вряд ли позабавили бы детей: на белых лицах горели жуткие демонические глаза, а уголки раззявленных губ сочились нарисованной кровью.
Лидер группы холодно приказала подавальщику:
— По тарелке пшеничной лапши с овощами на человека. Ещё раз косо взглянешь, и я вырву твои глаза!
Грубый и хриплый голос исходил злобой и принадлежал, похоже, пожилой женщине. Она окинула взглядом помещение, и все постояльцы поспешили спрятать любопытство, уткнувшись в свои тарелки. Никто не хотел лишних неприятностей, так как дамы не выглядели благожелательными.
Пожилая женщина, разумеется, заняла место во главе стола и властно махнула рукой, разрешая остальным присоединиться.
— Не спускайте глаз с маленькой стервы. Быстро едим и в путь.
Чёрная стая по её команде послушно принялась рассаживаться за столом, не тратя лишних слов. Только тогда Чжан Чэнлин заметил молодую, растрёпанную, несчастного вида девушку, которую подтолкнули грубым пинком. От удивления он чуть не выронил изо рта откушенную булочку: «Это ведь драгоценная дочь героя Гао Чуна, Гао Сяолянь! Как она оказалась в плену этой отвратительной шайки?».
Да, это была Гао Сяолянь, но она не заметила Чжан Чэнлина. Губы девушки были разбиты, она и сейчас боролась, пытаясь освободиться из крепко державших рук, от чего поджившие ранки снова закровоточили. Вдруг Гао Сяолянь вздрогнула от пронзительной боли и замерла — половина её тела потеряла способность двигаться. Одна из стражниц извлекла длинную иглу, которую воткнула в бок пленницы секундой ранее.
— Как думаешь, что лучше сделать в следующий раз… — холодный смешок раздался возле уха Гао Сяолянь, — превратить тебя в парализованную калеку или оставить несколько шрамов на твоих гладких нежных щёчках?