Сбитый с толку Каухер долго стоит на месте. Насколько он понимает, один из них явно заблуждается. Но кто из них? Впрочем, все это его мало интересует. Он идет к себе домой и запирает дверь.
Только после всех экзаменов Каухер направляет свои стопы в родную «альма матер». И тут опять перед ним неожиданно вырастает Петер и преграждает дорогу.
— Теперь ты пойдешь со мной, милейший. Никаких отговорок. У дочки одни только пятерки. Конечно, не без твоей помощи. Пошли, Руди!
Петер тащит Каухера по улице. Он молчит. Он идет и ничего не может понять. Да и идет Каухер с Петером только потому, что ровным счетом ничего не понимает и не в силах противиться его натиску. Кудрявая девушка открывает дверь.
— Вот и она, наша упрямица. А ведь не хотела в педагогический. Все норовила в медицинский или в университет. Да она и сама не знала, чего хотела. — Петер слегка треплет вьющиеся волосы дочери. — Кто же, как не отец, должен помочь ей встать на ноги? А кого я знаю в мединституте? Ни одной души! С людьми надо быть на дружеской ноге, если чего-то хочешь иметь. Мне никогда не нужен был врач. — Он ударяет себя в грудь и смеется. — Я здоров как бык. Если бы девочка провалилась, она сидела бы теперь у меня на шее. Но она проскочила. Собери-ка что-нибудь на стол, Розочка. Закон есть закон, но его можно осторожно обойти, и тогда это не преступление… За здоровье присутствующих! За нашу будущую учительницу!
— За будущего прокурора, — поправляет его Розочка.
— А при чем тут, детка, прокурор?!
— А при том, папочка, что я сдавала экзамены вовсе не в педагогический. Я студентка университета.
Да, Каухер — очень распространенная фамилия.
Тень от вагона стремительно летела за окном по траве, по кустам, по сложенным в стопы потемневшим щитам снегозадержания, подскакивала к самому окну, когда проносились встречные поезда, и опять отлетала на кусты, на узкие полоски прополотой, окученной картошки.
В купе было тихо: единственный попутчик, молодой солдат, спал. Еще утром, когда поезд только тронулся, он, с заметным усилием сохраняя равновесие, снял сапоги, залез на верхнюю полку и тут же заснул. Видно, из отпуска возвращается…
Глядя на однообразное мелькание за окном, Пауль подумал: удивительно, как не подвластна времени железная дорога. Ведь и тогда, более тридцати лет назад, когда он ночами пробирался вдоль такого же полотна, все было как сейчас: щиты, картошка, кусты. Правда, время было другое. Другое.
Пауль откинулся к спинке, прикрыл глаза…
Вторая буханка кончилась, и теперь он собирал грибы, рыл посаженную вдоль дороги картошку и пек ее по вечерам, перед темнотой, чтобы огонь костра не так было видно. Села обходил стороной: военное время, чужой человек, да еще без документов, — с ходу влипнешь. Впрочем, и с документами, с такими документами, какие были у него, влип бы еще хуже. Потому что в них значилось: Пауль Шмидт, национальность — немец… Нет, с такими документами он бы далеко не ушел. И правильно сделал, что зарыл их в землю, сразу же в ту первую ночь. Зарыл, может быть, насовсем, навсегда.
Спал он днем. Так было безопаснее. Устраивался в лесу, в березовых колках или кустах лесополосы, тянувшейся вдоль железной дороги. Просыпался, когда грохотали мимо поезда, и осторожно, чтобы не обнаружить себя, провожал их взглядом. Туда, куда шел он, везли танки, пушки, солдат. А навстречу катились платформы с исковерканной техникой, вагоны, в которых мелькали забинтованные головы и белые халаты. И вороны медленными стаями тоже тянулись оттуда, где не выдерживало даже железо. Пролетая над ним или вспугнутые с телеграфных столбов гудком паровоза, они кричали, казалось, на всю окрестность, заставляя Пауля настороженно осматриваться. А вечером, когда, завернув в тряпку остатки ужина, он выходил на полотно и трогался в путь, вороны беззвучно, как неживые, густо сидели на ветках, и было немного жутко идти мимо этих черных деревьев с черными плодами неподвижных ворон на багровом фоне заката.
Торопясь навстречу этому багровому закату, он старался думать о том, что ждет его впереди, но события последнего года снова и снова догоняли его, возникая в мыслях четко и ясно, с мельчайшими подробностями…
Уже две недели прошло с тех пор, как они прибыли сюда, но прийти в себя никак не могли: эшелон вез их на запад, и они радовались — «на фронт, на фронт!», а оказались в голой степи, с лопатами да тачками в руках вместо винтовок и пулеметов.