Она никогда не слышала ни о Иерониме Меланхтоне, ни о “Хоразин-Пресс”[69]; но в газету приходит что угодно. В отделе рецензирования книг недоверие — забытая эмоция. Мисс Венц пожала плечами и трезво принялась делать карточку для папки, словно это была книга как книга.
Прервало её работу прибытие Великого Человека, как она (в неформальной обстановке) именовала Самого Влиятельного Редактора Книжных Обозрений К Западу От Миссисиппи. Влетев в комнату, он быстрым взглядом окинул гору новых поступлений и поколебался при виде “Кровь есть смерть”.
— Что такое? — произнёс он, а затем взял книгу одной рукой и позволил страницам пролистаться под его большим пальцем. Недоброжелатели говорили, что после такого жеста он мог написать безупречный обзор на 250 слов. — Чокнутый, — коротко проговорил он. — Налево. — Он забрал свою почту и направился в кабинет. Но задержался на минутку, взглянул на свой большой палец, затем достал носовой платок и потёр чернильное пятно. Он выглядел обиженным, словно биолог, на которого набросилась и поцарапала лабораторная морская свинка.
Мисс Венц поставила “Кровь” слева. Одну стену офиса занимал высокий двойной книжный шкаф. Справа были книги для текущего рецензирования, откуда их и отбирали обозреватели. Слева — мешанина любовных романов по подписке, томов поэзии, изданных за счёт автора, тайн космоса, открытых в Лос-Анджелесе, и прочей оперы, считавшейся недостойной даже краткого упоминания в общем обзоре. “Кровь” поместилась среди них, между “Чипами иллюзий” и “Трисменистом графа Сен-Жермена”.
Мисс Венц вернулась к пишущей машинке и приступила к задаче разъяснения обычному числу нетерпеливых претендентов, что Великий Человек не читает нежеланные рукописи. Спустя мгновение она машинально подняла взгляд и проговорила: “Привет”, но там никого не было. Рецензенты по понедельникам вечно сновали туда-сюда; она была уверены, что услышала, увидела, ощутила кого-то...
Она пыталась печатать, хотела, чтобы зазвонил телефон, чтобы Великий Человек решил подиктовать, да хоть чтобы ввалился какой-нибудь чудак-автор. Что угодно, лишь бы не эта комната, не совсем пустая...
Она очень тепло приветствовала Преподобного, как мысленно называла его, — настолько тепло, что даже смутила газетного обозревателя религиозной литературы. Это был молодой человек, пока что пребывавший в дьяконах и не проучившийся в семинарии и года, но уже осознавший сети и пружины, расставленные холостому священнослужителю. Постепенно он превращался не столь в женоненавистника, сколь в гинофоба[70], и всё чаще читал святого Павла. Редакцию “Таймс” он всегда воспринимал как убежище, но даже здесь... Он отвернулся, смущённо покраснев, и погрузился в тщательное изучение книг справа.
Он взял письма военно-морского капеллана, учёную диссертацию на тему созерцания и небольшую книжку, напечатанную крупным шрифтом, с бодрым заголовком “Молитва — это Награда”. Со вздохом смирения отложив их на стол (быть может, где-то в них таится проповедническая мысль), он вновь лениво прошёлся взглядом по полкам. С полуулыбкой он достиг “Кровь есть смерть”.
— Какой кощунственный заголовок! — заметил он, листая книгу. — Полагаю, это может попасть в мою епархию?
— Что? Ох. — Мисс Венц посмотрела на “Кровь”. — Это должно было оказаться с другой стороны. Он не хочет её ни в каком виде.
— Я нашёл её здесь, — мягко возразил Преподобный.
— Уверена, я поставила её к отвергнутым. — Она встала и убрала книгу на положенное место. — Ну, вот она и там.
Преподобный нахмурился, глядя на свой палец.
— Какие ужасные чернила в этой странной книге! Посмотрите, что вышло.
Мисс Венц полезла в ящик.
— Вот салфетка.
Но, как он ни старался, пятно осталось. Он всё ещё занимался им, терзаемый жаждой обратиться к словарному запасу студенческих времён, когда вошёл Марк Маллоу.
Марка Маллоу обычно описывали словом “умный”, порой даже “блестящий”. Люди всегда говорили, как они восхищаются его работой, как он занимателен. Они решительно не могли сказать просто что-нибудь вроде “Маллоу? Ой, он милашка”. Маллоу носил, помимо прочих необходимых принадлежностей, нарядный костюм от Ван Дайка, жизнерадостную шляпу и яркий галстук-бабочку. Возникало ощущение, что он мог бы добавить и гетры с тростью, не будь это слишком для Сан-Франциско. Его походка была пружинистой, а на вечно приоткрытых, обнажая зубы, губах неизменно играла улыбка.