И теперь тот, кто ел кабанов или кроликов, должным образом умирал, и при Церемониальных Надрезах странные черви показывались изнутри него. Человек Солнца сказал, что ныне грех против Солнца есть кабана и кролика; и, очевидно, это было так, ибо грешники умирали.
Овца или голод. Баранина или смерть. Ско жевал безвкусный кусок и размышлял. Он всё ещё мог заставить есть себя; но его женщина, его дети, остальной Народ... Теперь у мужчин виднелись рёбра, а у детей пропали щёки, но были большие глаза и животы, похожие на гладкие круглые камни. Старики не жили так долго, как прежде; и даже молодые люди отправлялись к Солнцу, не имея ран, нанесённых человеком или животным, дабы показать их Ему. Еда-не-требующая-охоты всё иссякала, и Ско легко мог победить в борьбе тех, кто прежде клал его на обе лопатки.
Теперь Народ принадлежал ему, ибо он ещё мог есть; и, поскольку Народ принадлежал ему, ему следовало есть. И словно Само Солнце потребовало, чтобы он отыскал способ принудить Народ есть, выедать себя обратно к жизни.
Желудок Ско был полон, но рот по-прежнему оставался пустым. Но было время, когда желудок его был пуст, а рот казался слишком полным. Он попытался вспомнить. А затем, когда язык коснулся губ, пытаясь вызвать это ощущение, пришла мысль.
То было засушливое лето, когда река обмелела, все источники иссякли, и люди отправились навстречу рождению Солнца и смерти Солнца в поисках новой воды. Он был один из тех, кто нашёл воду; но отсутсвовал он слишком долго. Он съел всю сушёную свинину, что нёс с собой (тогда это не было грехом), и выпустил все свои стрелы, и всё ещё был не дома, и ему нужно было есть. Поэтому он ел растения, как едят животных, и некоторые из них были вкусны. Но он вытащил из земли луковицу, состоявшую из множества маленьких долек; и одна из этих долек, всего лишь одна, наполнила его рот такой остротой, что он не выдержал и выпил почти всю воду, какую нёс с собой в доказательство находки. Он всё ещё мысленно ощущал этот вкус.
Его рука нащупала дыру в стене пещеры, служившей ему жилищем. Там он отыскал остаток той луковицы, что принёс как знак дальнего места, которое посетил. Он снял жёсткую пурпурно-коричневую кожицу с одного жёлто-белого кусочка и понюхал его. Даже запах как будто слегка наполнил рот. Он раздул угли, и, когда огонь разгорелся, а в горшке запузырилось, бросил этот кусочек в баранину. Если одна наполняет желудок, а не рот, другая же — рот, но не желудок, быть может, вместе...
Ско просил Солнце позвонить ему быть правым ради Народа. Затем он дал горшку закипеть и некоторое время ни о чём не думал. Наконец, он проснулся, вытащил из горшка кусок и откусил. Его рот слегка наполнился, и что-то в нём зашевелилось и задумалось о другом, что наполняло рот.
Он спешно направился к Месту для Лизания, которое племя делило с овцами и другими животными. Он вернулся с белой кристаллической корочкой. Он бросил её в горшок, помешал палкой и сидел, наблюдая, пока корочка не исчезла. Затем он откусил ещё один кусок.
Теперь его рот был действительно полон. Он открыл его и сквозь эту полноту издал вглубь пещеры звук, означавший Еду. Первой вышла его женшина. Она увидела всё тот же горшок с бараниной и хотела повернуться, но он схватил её, силой открыл ей рот и засунул кусок новой еды. Она долго смотрела на него и молчала. Затем челюсти её заработали быстро и сильно, и, лишь когда жевать было уже нечего, она звуком, означающим Еду, окликнула детей.
Пока они ели, Ско думал, что есть и другие Места для Лизания, а бегуны принесут больше луковиц оттуда, где выросла эта. Хватит на весь Народ... А затем горшок опустел, и Ско Фьяй со своим семейством сидели, облизывая пальцы.
Спустя тысячи поколений готовивших еду голод, соль и чеснок объединились в создании первого повара человечества.
— Что есть
Отец Алоизиус Мэллой поежился, переменил позу и с недовольным видом захлопнул «Американский футбольный ежегодник», который контрабандой — в нарушение всех ограничений на полетный вес личного имущества — протащил на последнюю ракету один из его причастников. Я искренне люблю Хаима, думал он. Не просто братской любовью и отнюдь не только из чувства глубокой благодарности за свою жизнь — это какое-то особое, уникальное доброе чувство. И я уважаю его безмерно. Он действительно выдающийся человек. Слишком даже выдающийся для такой тупой, неинтересной должности. Но он то и дело начинает эти бесконечные дискуссии, который один из моих профессоров-иезуитов называл диспутами…
— Что ты сказал? — спросил наконец он.
Черные сефардские глаза раввина сверкнули.