— Хороший ты, видно, парень, Антон. Сам-то ты веришь в свои слова? «Покончим с войной»! Я-то ведь чувствую, не дотянуть мне до Пущи. И не утешай, пожалуйста, я все уже давно обдумал... Но вот почему оно так? Казалось бы, разве не все равно, где умирать — там или тут. А все же хочется к дому прибиться, к родным берегам...
— Зачем заживо себя хоронишь? Нам надо не себя, а фрицев — в землю!
— Это факт. Но только предавать земле я их не стану. Пусть вороны выклевывают им глаза, — взгляд Васи наполнился ненавистью, одной только ненавистью, которая на миг вытеснила все, даже недавние воспоминания.
...Мы вышли в ночь.
Небо было звездным. Вокруг светились окна. Вдали темнели горы. Глухо дрожала под ногами булыжная мостовая — где-то недалеко шел поезд.
— Куда ведешь?
— В Шанкс.
— Ты думаешь, мне это о чем-нибудь говорит?
— Шанкс — село. Отсюда двадцать минут хода. Приказано поселить тебя у Люна. Просторная, а главное — удобная хата. Собственная лавка канцтоваров.
Я остановился.
— Толкаете в лапы буржуя?
Василек засмеялся:
— Это Люн — буржуй? Люн — коммунист, Антон. Он еще в Испании с фашистами сражался.
Тропинка то бежала вверх, подступая впритык к обвитой корнями, словно змеями, террасе, то снова спускалась вниз к шелестящим во тьме кустарникам.
— А как же... собственная лавка?
— При чем здесь лавка? Чем-то жить человеку нужно? И мы в этой лавочке заинтересованы. Выручка партизанам идет. Теперь понял? Знай немцы Люна получше, черта лысого выдали бы ему патент.
Небо зарделось: из-за двурогой вершины выплывала луна. На землю упали тени. Прислушиваясь к глухому голосу Василька, я шел следом за ним, и с каждым шагом меня все сильнее охватывало разочарование.
Долгими ночами в каморке Рошара я мечтал о партизанском отряде. Мое воображение рисовало обвешанных гранатами бородачей, скрытые землянки в лесной чащобе, куда смельчаки возвращаются после дерзкого лета на врага.
А здесь все было не так. Партизаны живут дома, работают на фермах, в карьерах, на железной дороге. Получают зарплату и продуктовые карточки. Верующие справляют по воскресеньям мессу. На задание же выходят только по ночам. Для этого у них разработана специальная система оповещения.
Василек, будто почувствовав мое настроение, оглянулся:
— Чего нос повесил?
— Чудно как-то.
— А что поделаешь, привыкай, такая здесь обстановка. Вот соберемся с силами, тогда посмотрим, как быть дальше...
Нам не повезло. Люн уехал в город, должен был вернуться еще днем, но... Мадам Люн извиняюще развела руками.
Мы выпили по чашечке кофе, немного отдохнули. Вскоре Василек занервничал.
— Спасибо, мадам... Где нас найти, вы знаете.
Только мы вышли, как нам наперерез бросились двое с винтовками.
Мы бежали, останавливались на миг в кустах отдышаться и снова бежали, как мне казалось, наугад.
Вскоре погоня отстала.
Вдруг за гранитной глыбой вырисовалась чья-то фигура. Я схватился за пистолет.
— Спрячь! — прохрипел Василек. — Это Жан.
— Что там у вас случилось? — на чистом русском языке спросил Жан.
Он сделал шаг вперед, и я при лунном свете увидел его бледное лицо — широко поставленные глаза, прямой нос, крутой подбородок. В серой фетровой шляпе, габардиновом плаще и туфлях Жан выглядел весьма респектабельно.
— Жандармы... — Василек зашелся в надрывном кашле.
— Странно, — сказал Жан, — очень даже странно... Антон?..
— Мсье Антуан, — поправил я.
Жан засмеялся.
— А я — Николай Кардашов, партизанская кличка — Жан. Наверное, будут еще вопросы?.. Конечно, будут. Но обо всем потолкуем попозже. Договорились, товарищ Щербак? А сейчас некогда мне. Меня беспокоят эти жандармы. До сих пор они нас не трогали.
Я так давно не слышал слова «товарищ», что у меня запершило в горле. Как просто, буднично произносим мы его там, на Родине, и как светло, будто снова возвращая себе свой первоначальный смысл, прозвучало оно тут, на чужбине.
— Василь, поднимись, камень холодный.
— Да, плохи дела у хлопца, — тихо сказал я.
Жан вздохнул.
Мы углубились в каменоломню и вскоре очутились в пещере, устланной мягким сеном.
— Что сказал Люн?
— Он в Льеже.
— А Николь?
— Она знает, где нас искать... — Василька душил кашель. — Проклятие, наглотался холодного воздуха...
— Тебе нельзя бегать, Василь.
— Не захочешь, да побежишь.
В ночной тишине дважды прокричала сова.
— Ну вот, кажется, и Люн...
Люн оказался приземистым мужчиной в охотничьей куртке. Роскошные волнистые волосы, наполовину уже поседевшие, заменяли ему шапку. Говорил он так быстро, что я, привыкший к неторопливой речи Рошаров, ничего не мог понять, зато Николай, как видно, хорошо знал французский.
Оказывается, какие-то бандиты хотели вчера ограбить лавку Люна; узнав об этом, жандармы устроили засаду, в которую и угодили мы с Васильком.
— Жандармы сами не любят немцев, — сказал Жан. — Однако и нас побаиваются...
Я пожал плечами. Само слово «жандарм» вызывало у меня отвращение, и я никак не мог себе представить, что жандарм может быть не врагом.
— Чего ты удивляешься? Ясное дело, жандармы не коммунисты. Однако же бельгийцы!
— А Дегрель?[8]
Услышав это имя, Люн с отвращением сплюнул под ноги.
— Бет нуар![9]
