В этот миг в барак входит Дюрер. Его колючие брови сердито подпрыгивают.
— Мсье командант! — говорит чернявый бельгиец, вытянувшись по стойке «смирно» и прижав кружку, будто только что снятую шапку к груди на приеме у короля. — Разрешите доложить! Получили два хороших сообщения по Британскому радио: в Италии правительственный переворот, арестован Муссолини, а русские разгромили бошей под Курском и Орлом.
Я вижу, как светлеет лицо Дюрера. Он бросает взгляд на приемник, из которого льется бравурная музыка, и поднимает вверх два расставленных пальца.
— Поздравляю вас, ами! Ура!
Мы трижды кричим «Ура!», и командант первым прикладывается к кружке с вином.
Надежда Щербак вершила скирду. Гудела молотилка, позванивали обарками лошади, шуршала солома, тучами взвивалась пыль.
Старшему из Фросиных ребят, Михасю, впервые доверили работать на волокуше. Взлохмаченный, черный, в струйках пота, он напоминал издали негритенка — такого Надежда видела как-то нарисованным в книге.
Михась счастлив. Кони послушные, достаточно тронуть повод — рвут с места, и на разворошенную гору соломы ползет огромный пук. Главное — не прозевать, когда тетя Надя подаст знак рукой. Тогда — тпру, вороные, подождите, пока Михась соскочит и отцепит трос от обарка.
Скирда высокая, бока округлые, хоть ветер подует, хоть дождь польется — не страшно. Никто в сивачевской степи не умел вершить скирды так, как это давалось Надежде Щербак.
На какой-то миг женщине показалось, что она дома, в родной степи, что нет и не было никакой войны. Кто ее выдумал? Степь как на ладони. Вдали мельтешат хедерами два комбайна, ползут косилки, арбы, вот-вот из-за лесополосы появится скрипучая телега с бочкой — и дебелые, круторогие волы закачают головами, словно раздумывая о своей нелегкой воловьей жизни. «Цоб! Цобе!» — это Антошка везет холодную, артезианскую воду. Глотнуть бы свеженькой из кружки, а остаток себе за пазуху, на разгоряченное тело, блаженно ощущая, как щекочут кожу струйки...
Но видение исчезает, расплывается. Надсадно гудит молотилка, видимо, Стефка перестаралась, слишком большой навильник кинула в барабан. «Что же это я? — думает Надежда. — Нашла время для воспоминаний. Михась давно ждет сигнала. Давай, Михасик, вези солому».
И снова мелькают отполированные до блеска вилы. Белая косынка на глаза спущена, руки исцарапаны, ноют по ночам, хоть плачь. Но сейчас думать об этом некогда, ползет к самому верху скирды новый волок пахучей пшеничной соломы. И укладываются, стелются один к другому янтарные стебли, послушно покоряясь уверенным движениям Надежды. Скирда растет, сотворенная женщиной, величественная и ладная, будто степная пирамида.
Увидав Надежду на скирде впервые, Цыганков не сдержался:
— Любо глянуть на тебя, Егоровна, когда ты там...
— Только когда там? — переспросила она, тут же поймала себя на двусмысленности вопроса. И покраснела.
Цыганков отвернулся, заспешил куда-то. Надежда была благодарна ему за это, она и сама не знала, как у нее вырвалась такая глупость: «Только когда там?» Ей стало грустно и стыдно. «Запуталась ты, Надюха, горишь». Кто это сказал? Чей это был голос?..
В разгар обеда к колхозному стану подъехала запыленная «эмка» Самохина.
Секретарь щурился от солнца, он был в белой полотняной рубашке, воротник расстегнут.
— Садитесь с нами обедать, — пригласила Надежда. — Дынькой угостим.
Самохин вздохнул.
— Не соблазняйте, некогда. От водички не откажусь. Холодная?
Пил жадно — булькало в горле. Когда напился, крикнул шоферу:
— Приложись, Степан... Настоящая живая... А где же ваш председатель?
— Пасет комбайны.
— Пасет? — Самохин засмеялся, закашлялся. — Надо же, пасет. Ну и выдумщики... — Встав на подножку «эмки», поправил воротник. — Товарищи! Сегодня Совинформбюро передало важное сообщение. Битва под Курском и Орлом закончилась полной нашей победой. Фашисты отступают. Тысячи пленных, много техники взято. В Орел и Белгород вступили советские войска...
Самохин не успел вскочить в машину. Руки женщин подхватили его и подбросили в воздух.
— Я же водой переполнен! — кричал секретарь. — Не разлейте, бабоньки!
Кто-то плакал, кто-то успокаивал.
— Чего ревешь?
— От радости... Отстань, дай поплакать!
— Противно, когда ревут, хотя бы и от радости.
У Самохина дергалась щека, он тяжело дышал, жаловался:
— У меня двое детишек... Могли бы сделать их сиротами. Ох и женщины!.. Так, говорите, Андрей Иванович пасет комбайны? Значит, появилась новая профессия — комбайнопас.
Надежда принесла огромную потрескавшуюся дыню, из ее трещин сочился пахучий мед. Сняла косынку — стряхнуть пыль.
— Возьмите с собою, полакомитесь в дороге.
Самохин уставился на нее.
— Это вы? Извините, не признал сразу. Ну, как живется на белом свете? Билет получили?
Надежде хотелось показать ему свою скирду, но не осмелилась.
— Собираюсь вот домой, — сказала она, — как считаете, скоро?
Секретарь задумался.
— Херсонщина?..
Надежда удивилась: надо же, помнит.
— Думаю, осенью дома будете. Покатился Гитлер, и зацепиться не за что. Разве что за Днепр...
