— Давай, Ваня, разливай и о себе не забывай, — сказал весело Щербак. — Выпьем, друзья, за Нормандию, за Рим, за Псков и Гомель... Если бы здесь был сейчас Довбыш, он, конечно, выпил бы прежде всего за Одессу.
— Тельняшку свою уже до дырок заносил, — хохотнул Шульга. — После войны, говорит, я ее в рамочку застеклю и повешу на самом видном месте.
— Смешно, да не очень, — сказал осуждающе Щербак. — У человека морская душа, Ваня. Это нужно понимать.
После инструктивного совещания с командирами подразделений Щербак и Люн пошли на партизанское кладбище.
Лесная опушка была покрыта зарослями дудника. Низенькие холмики могил утопали в густых травах, усатые побеги опутали деревянные обелиски. «Как быстро затягивает раны земля! — подумал Антон. — Могилу комиссара не просто будет и отыскать».
— Сальве, Жозеф! — тихо сказал Люн. — Дульцет декорумст про патриа мори![39] И все же я был бы счастлив, если бы ты сейчас стоял рядом со мною.
Над зубчатым горизонтом висели кучевые, похожие на снежные шапки, облака. В кустах жимолости свистели коноплянки. Казалось, время замедлило свое течение, презрев людскую суету.
Потом они шли лесом, и небо голубело над ними маленькими озерцами. Мир отгородился от них жесткими стволами деревьев, лапчатыми ветвями, переплетением кустарников. Звонко долбили кору дятлы, в бурьянах шуршали ящерицы.
— Давно хочу спросить тебя, Филипп, откуда ты знаешь латынь? — поинтересовался Антон.
Люн проследил за черным дятлом, который безбоязненно вертел головкой в красной шапочке, разглядывая нежданных посетителей круглыми, как пуговицы, глазками.
— У нас латынь плохо ли, хорошо знает каждый гимназист, — сказал он. — А я все же как-никак лиценциат[40] филологии. Но это было давно, еще до Испании. Мертвый язык. Какая несправедливость! И неправда. Мудрая и милозвучная речь, речь Овидия, Горация, Вергилия, Ювенала... Я был просто влюблен в латынь.
Какое-то время они шли молча.
— Охотно остался бы у тебя, Антуан! Вспомнил бы прошлое... — Люн вздохнул. — Боюсь, разучился уже стрелять. Николь возьмешь?
— Ты что — серьезно?
— Просится. Женщина она боевая, но в последнее время что-то скисла.
Щербак подумал, что вдвоем с Франсуазой Николь могла бы совершить целый переворот в хозяйстве Мишустина. Но тут же вспомнил разговор с ней в Пульсойере, когда она перевязывала ему простреленную ногу, ее стремление всегда быть рядом с мужем.
— Нет, — сказал он. — Передай мадам Николь, что я отказал в ее просьбе.
Люн остановился, положив руку на плечо Щербака. Глаза у него были глубокие и темные, в уголках около носа притаились морщинки.
— Ни о чем Николь не просила. Это я прошу, неужели тебе не ясно?
— Яснее некуда, — буркнул Антон. — За тобой что — лежка?
— До этого пока еще не дошло. По крайней мере не замечал. А я воробей стреляный.
— В чем же дело?
Люн пожал плечами:
— Интуиция. Человек не может слишком долго ходить по канату. И если что... Николь тогда... Сам понимаешь.
— Мсье капитан, — сказал я, — теперь, когда союзные войска наконец-то высадились в Нормандии и приближаются к бельгийской границе, думаю, настало время выработать план совместных действий.
Я старался быть протокольно вежливым и старательно подбирал слова. Гро сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и внимательно рассматривал картины на стенах гостиной, будто попал сюда впервые.
— Умирать, разумеется, никому не хочется, — произнес он не торопясь. — Но мы с вами солдаты, в конце концов, это наша профессия. Ван-Бовен сроду не держал руках оружия. Да! Он не знал даже, черт побери, из какого конца оно стреляет! Однако мы сидим в его уютном доме, а самого Ван-Бовена уже нет в живых. Парадокс!
Судьба этого фермера, которого я никогда не видел, меня мало интересовала, однако ради приличия я спросил, как это произошло.
Капитан Гро перевел взгляд на кончик своего сияющего сапога и нервно забарабанил пальцами по подлокотникам кресла.
— Его зачем-то понесло в Антверпен. То ли по делу, то ли к любовнице. Напоролся там на облаву, кто-то побежал, а застрелили его. Глупая смерть.
Я молчал.
— Вас, наверное, удивляет, почему я принимаю это близко к сердцу. Но, черт побери, он был мужем моей сестры! Извините, что я заговорил о своих семейных делах, но когда-то вы сами спрашивали: не хочется ли мне иногда снять солдатский мундир.
— У вас хорошая память, капитан, — сказал я.
— Память, память...
Он поднялся и подошел к окну. Во дворе проступали контуры деревянного флигеля, от него шла зубчатая цепочка давно не крашенного штакетника. К боковой стене строения было привалено дубовое бревно, на нем сидели Крафт и Фернан, по очереди похлебывая из кружки какую-то жидкость.
— Вы не ответили на мое предложение, — напомнил я. — Позволю себе повторить...
— Не стоит, — капитан обернулся, глаза его были иронично прищурены. — Я все помню. Это лично ваше предложение, лейтенант, или оно исходит от вашего ЦК?
— Мой ЦК в Москве, мсье капитан, — сдержанно сказал я. — И у меня, к сожалению, нет с ним связи.
Усики Гро расползлись в ухмылке:
