Он не называл ее ни Михо, ни Роза. Даже во время их общения в Сети он ни разу не обратился к ней по имени. Хотя, кто знает, возможно, «Ли Михо» и «Роза» для него лишь далекие отголоски прошлого.
В ответ она с усмешкой фыркнула:
– А вдруг Хемингуэю просто нужен был предлог, чтобы оправдать свои постоянные любовные похождения, разводы и повторные женитьбы?
– Ну, может, и так, но ведь его первая любовь действительно фигурирует в романе «Прощай, оружие!». И там она, как и в жизни, медсестра, старше его по возрасту и выхаживает раненого юношу Хемингуэя… Хотя в романе она в конце концов умирает.
– Скорее, он ее умерщвляет… – довольно резко вставила она.
Он остановился как вкопанный.
– Я имею в виду, что, вероятно, как писателю ему пришлось ее убить, – пояснила она. – Разве найдется человек, который бы не обжегся и не потерпел поражения в первой любви? Ведь не зря же ее называют первой… Вот и получается, что Хемингуэй – просто-напросто мачо, воспользовавшийся удобным предлогом, чтобы оправдать все свои похождения на протяжении жизни.
– Мачо?
– Да! Старый занудливый мачо!
– Ах, вон, оказывается, в чем дело… – вдруг сникнув, отозвался он. В его голосе прозвучала то ли растерянность, то ли разочарование. И, малость сбитый с толку ее горячностью, он почти сразу спросил: – Ты ведь пообедала?
Сейчас они поднимались на третий этаж, покончив с осмотром орнитологического отдела.
– Да, корейским рамёном.
Он рассмеялся.
– Ты говорила, тут живет твоя сестра?
– Да, с мамой.
– А отец? Если не изменяет память, он был профессором университета К.?
– Да.
– Он тоже здесь?
– Его не стало. На следующий год после моего поступления в университет.
Их плечи не соприкасались, но она почувствовала, как он внезапно напрягся.
– Вот как…
Замедлив шаг, он взглянул на нее.
– Да, а перед этим его выгнали с работы в связи с военным переворотом, устроенным Чон Духваном… Весной, в год моего поступления в университет, я какое-то время была куратором в воскресной школе, а потом мы переехали из того района.
Они умолкли. Оба знали, что в скобках подразумеваются слова «и наша связь прервалась на сорок лет». Ее поразило, с какой легкостью она сумела передать в нескольких строчках мучительные перипетии этих долгих лет. Подобные трагедии – дело житейское. Если только не касаются тебя лично.
Он задумчиво глядел куда-то вдаль. А потом, легонько встряхнув головой, сказал:
– Прости, мы зашли не туда.
В голосе слышалось замешательство.
– Похоже, придется снова спуститься и подняться вон по той лестнице… Извини, завел тебя непонятно куда. Почему-то был уверен, что можно пройти этим путем.
Казалось, он снова заторопился. Может, из-за свирепствующего урагана, а может, здесь так было всегда, но в музее творилось столпотворение. Утирая со лба пот, он снял парку цвета хаки и заметил:
– Я тут частый гость и, вообще-то, дорогу знаю. Но что-то поменялось. Так что прошу простить меня, виноват…
Он и правда выглядел потерянно – как человек, сбившийся с пути.
Отец часто говорил ей: «Уезжай из этой страны как можно скорее!»
Она знала, как сильно он любил ее, свою старшую дочь, поэтому каждый раз, когда заходила об этом речь, не смела перечить. Уже потом поняла: то были последние слова угасающего отца, сказанные своей любимице перед смертью. Произнеся их, он впал в кому. Тогда она не смогла проронить ни звука, изо всех сил кусая губы: казалось, стоит лишь открыть рот – и вырвутся рыдания.
Отец ушел из жизни, так и не услышав от нее: «Я не оставлю тебя, папа! Буду так же о тебе заботиться, как ты оберегал меня в детстве».
А после уже мама уговаривала ее: «Езжай. Уезжай отсюда! Поскорее оставь эту чудовищную страну!» И спустя два месяца после смерти отца, в год, когда она перешла на второй курс, вручила ей необъятных размеров чемодан, купленный в Германии. «Поезжай первая, а как устроишься – вызовешь всех нас. Я связалась с профессором Каймером из Свободного университета в Берлине. Тут у нас нет будущего. Журналист из британской „Таймс“ был прав, когда писал, что скорее розы зацветут в урнах, чем в Корее наступит демократия!»
Беспросветная Корея. Грязная и убогая страна, о которой британский репортер позволил себе самоуверенно заявить, мол, если Корея достигнет демократии, это будет большим чудом, чем распустившиеся на свалке розы.
