– Кто бы мог подумать! Я был с тобой у Центрального парка, вместе мы спустились в метро – и вот теперь сидим бок о бок… Все-таки жизнь иногда подкидывает удивительные сюрпризы!
Она размышляла, что бы значили эти его слова. Ведь он все еще ничего не спрашивал о ней. Интересно, о чем он думает? Возвращая проездной в бумажник, он показал ей фотокарточку.
– Старший внук.
Мальчишечка двух-трех лет. Вместе с дедом они стояли на лужайке в саду.
– Милый карапуз! Я тоже этим летом или осенью стану бабушкой.
– Вон оно как.
Как ни странно, он больше ничего не спросил. Только молча убрал бумажник в карман.
– Где живешь? – поинтересовалась она.
– Я? А! В Нью-Йорке.
– А район?
– Ты ориентируешься в названиях? Что-нибудь знаешь здесь?
– Лонг-Айленд знаю. В фильме «Сабрина» Одри Хепберн с гордостью заявляет, что она из этого самого Лонг-Айленда. Кстати, и в «Великом Гэтсби» тоже о нем упоминается.
– Я там жил недолго.
– О, так значит, ты не бедствуешь! Это же места обитания зажиточных людей.
– Ага, там рядышком с богатеями пристроились дома бедняков, вот среди них и наш затесался. А недавно я перебрался на Манхэттен. Поближе к офису, в Верхний Ист-Сайд.
В его словах прозвучала гордость. И она порадовалась этому даже больше, чем отсутствию оплывшего живота и лысины.
– Это ж здорово!
Он вопросительно взглянул на нее, и она пояснила:
– Раз Манхэттен, значит, отличное место, разве нет?
Он рассмеялся.
– Спасибо тебе! За то, что Нью-Йорк показал, и на метро покатал, и рассказал, что живешь в приятном районе Манхэттена!
«И за то, что жив…» – добавила она про себя.
Ресторан «100 миль до Кубы» разместился на участке трассы Ки-Уэст – Майами. Вдоль живописной дороги выстроились в ряд ярко-желтые деревья табебуйи, возвещающие о приходе майамской весны. После экскурсии по дому-музею Хемингуэя из Ки-Уэста их компания возвращалась обратно в Майами. По пути искали ресторан, где можно пообедать, и кто-то приметил это заведение, примостившееся на обочине. Вывеска на входе поражала буйством желто-красно-синих красок, однако стоило зайти внутрь, как перед их глазами на свежем воздухе под глицинией предстали аккуратные и чистые столы со скамейками. У входа курила тучная женщина в фартуке. Наверное, название заведения родилось из ностальгии по ее родной Кубе. Утопающий в лиловых соцветиях двор дарил отраду душе и прохладу телу. То была пышная бугенвиллея – стихотворение под таким заголовком она как-то встречала у одного поэта.
Всю ночь прохаркал кровью, И вот – перед глазами бугенвиллея! Все говорят, что ее цвет – как чудный мак алеет![21]
Они заказали рыбу, курицу и калифорнийское вино. Утомленные лица обдувал теплый и влажный бриз.
Профессор Пак заметила:
– Надо же, от этих слов – «Сто миль до Кубы» – веет неизбывной печалью…
– Лучше не придумаешь! Так и слышится тоска по родным местам…
В ожидании заказа они обменивались впечатлениями о ресторане. Темнокожий, очень симпатичный молодой человек латиноамериканского происхождения принес им холодной воды. На нем была белая рубашка с коротким рукавом и черные брюки. Наверно, из-за предстоящего завтра свидания в Нью-Йорке она мысленно принялась подсчитывать возраст юноши, чей привлекательный образ довершали черные туфли.
Вскоре принесли теплую рыбу и хрустящую жареную курицу, и вот, после пары бокалов прохладного, освежающего белого вина, профессор Пак заговорила:
– Неужто у всех в памяти сохранились лишь прекрасные мгновения первой влюбленности?
Ей по-прежнему не давала покоя первая любовь, так как у самой не было опыта юношеских романтических отношений: она была замужем за человеком, свидания с которым были первыми и единственными в ее жизни.
– Если вчерашний день с чудесным закатом и «Замороженной Маргаритой» можно считать раем, то, может, устроим сегодня продолжение под названием «Ад»? Надо же довести разговор до конца, раз профессор Ли Михо нас скоро покинет.
За время поездки в арендованном фургоне они вволю насмеялись и наговорились, и теперь напоминали стайку студентов, совершающих совместное путешествие, как это было в далекие годы их юности. Несколько дней, проведенных бок о бок, сильно их сблизили, и тема первой любви, подсказанная творчеством Хемингуэя, все еще занимала их мысли, вылившись в рассказы о своей жизни.
– Вам не кажется, что если бы мы записывали друг за другом, то у нас получилось бы что-то вроде «Тысячи и одной ночи»?
На шутку неожиданно отозвался профессор Хван, хотя до этого особой разговорчивостью он не отличался. Тот самый профессор, что зачитал им наизусть последние строки из «Судьбы» Пхи Чхондыка.
– Не знаю, удобно ли рассказывать об этом, но случилось все незадолго до нашего приезда сюда, и мне хотелось бы с кем-нибудь поделиться. Моей жене о таком лучше не знать, – заговорил он вполголоса.
