Сквозь шквальные порывы донесся его смех.
– И все же в Корее холоднее. Там ветер до костей пробирает.
– Да ну, в Сеуле не так ветрено. Да и расположен он на широте пониже.
Их диалог побудил ее дописать в сердечный блокнот еще один пункт:
3. Оказывается, в Сеуле ему, студенту духовной семинарии, было очень и очень холодно…
Когда они повернули за угол здания, ветер внезапно прекратился и перед их глазами открылось неожиданное зрелище: на огромной территории, где раньше стояли башни-близнецы, раскинулись два внушительных бассейна, напоминающих водоемы с падающей водой. Не требовалось никаких слов, чтобы прочувствовать глубокий смысл, заложенный архитектором-проектировщиком в название мемориала «Отражение отсутствия». Грудь стеснило.
– Ты же слышала об этом памятнике Reflecting Absence? Наверно, название можно перевести как «Отражение небытия» или «Размышления о пустоте»… Говорят, бегущая вода символизирует слезы погибших людей и их близких.
Удивительно, но именно в тот момент ветра не было. Или она его не ощущала? Возможно, внезапно ожившие воспоминания о страшной трагедии ее просто-напросто оглушили… Хотелось поплотнее запахнуть пальто и броситься на колени. У самой кромки воды, на парапетах бассейнов, как на надгробьях, были выгравированы имена погибших. Здесь словно в десятки тысяч раз умножились те пустующие стулья в берлинском доме профессора Каймера, на которых мог сидеть отец. И нескончаемые потоки слез текли с этих надгробных плит. Вот и у Руми в его стихах каждый «надгробный камень» плакал, точно водяная мельница. Тут и там над именами виднелись цветы. Минуло целых двадцать лет, но сюда по-прежнему приходили люди. Поражало отсутствие промозглого ветра. В абсолютной тишине, не проронив ни слова, она обошла мемориал. В одном месте под белой розой рядом с именем женщины увидела надпись: «И ее нерожденный ребенок». Руки молитвенно сжались.
Перед лицом смерти мы заново переосмысливаем… нет, не что есть смерть, а что есть жизнь…
Купив билеты, они вошли в здание Музея 11 сентября и, минуя пирамидальный вход, встали на эскалатор, ведущий под землю. Так начался их спуск с нулевого уровня Граунд-Зиро.
– Вон тот стальной каркас поддерживал рухнувшую Северную башню.
Взглянув по направлению его руки, она увидела что-то вроде громадной стены, исчезающей в недрах земли, куда хода нет. Если живительная тень пальм Майами и дивный закат Ки-Уэста были раем из мечты, то теперь, миновав беснующийся в стихии Манхэттен, олицетворяющий наземный мир, они начинали сафари в преисподнюю, где вместо рыкающих львов и тигров бродит смерть.
– А вон там – лестница, что спасла бесчисленное количество жизней. Вот только пожарные, поднимающиеся навстречу спускающимся, все до единого погибли.
Подняв голову, она увидела огромную стену, на которой была высечена цитата римского поэта Вергилия: «No day shall erase you from the memory of time».
«Никогда не наступит день, что сотрет вас из памяти времени».
В семинарии в Хехва-доне, в комнату посещений, он вышел к ней завернувшись в толстый шарф, сказав, что простужен. Глаза запали, лицо изнуренное и скорбное. Тогда был такой же весенний день с пронизывающим ветром. Он протянул ей, выпускнице старших классов, английский журнал. С обложки смотрело благообразное лицо епископа.
– Архиепископ Ромеро. Из Южной Америки. На прошлой неделе ушел из жизни человек, который в одиночку сражался на стороне бедных. Погиб смертью мученика. Его застрелили ультраправые реакционеры прямо во время мессы, которую он проводил.
Судя по всему, в память о погибшем епископе он держал строгий пост. Простуда тут была ни при чем.
– Здесь его интервью, напечатанное незадолго до гибели.
Устроившись с ней рядом, он раскрыл журнал.
– У тебя же с английским хорошо?
От него веяло какой-то странной стылостью. Сидя подле нее, он водил пальцем по строчкам в журнале, зачитывая вслух:
