Брат Сашка был в младшем отряде, на представление малышей не привели, но в остальное время я его регулярно проведывал и слал маме письма с отчётами, как мы в лагере живём. На пересменку мы вернулись домой, и родители взяли нас на дачу в Головково. Добирались электричкой, когда она остановилась в Химках, Сашка, уже знавший буквы, громко прочитал: «Хамки» – со смеху полвагона полегло.
В Головкове дачники сошли на перрон – все нагруженные стройматериалами: доски от ящиков, горбыль, оконные рамы, фанера, рубероид. Для своих «скворечников» и холупок люди тащили всё на своём горбу. У отца была связка списанных, повреждённых динамовских лыж. Они подлежали утилизации, но папа придумал использовать их для устройства забора. Я тоже нёс несколько пар лыж – очень хотелось быть полезным.
Первым сооружением на нашем участке стал туалет. Нужник, как его называли в старину, папа построил из горбыля и двух бывших в употреблении дверей – он говорил, что это временное сооружение. Простояло оно лет двадцать…
Вторая смена в «Рузе». Маша Львова решила поставить «Юбилей» А. П. Чехова и предложила мне роль старика-бухгалтера Хирина. Она добавила, что в этом году 50 лет со дня смерти великого русского писателя и надо достойно почтить его память. Во время первой читки Маша познакомила меня с мальчиком – исполнителем роли Шипучина. Звали его Саша Мишарин. (Если я в свои тринадцать лет выглядел на одиннадцать, то пятнадцатилетний Саша казался гораздо старше своего возраста – высокий, полноватый, рассудительный.) Это был не кто иной, как Александр Мишарин – в будущем драматург, прозаик, актёр, сценарист, в соавторстве с которым Андрей Тарковский напишет сценарий «Зеркала», который будет сниматься у Андрея в «Соля-рисе».
Я начал представлять себе бухгалтера Хирина. В жизни я знал только одного бухгалтера – мужа тётки Груши, но он был глухой, тихий… Однако я хорошо помнил его манеру, когда он пользовался счётами: рука его на мгновенье зависала над костяшками, прежде чем он по ним щёлкал. Чеховский Хирин – больной, злой, глупый. Что-то в нём напоминало злую собачонку. Ещё мне пришёл на ум отец Тосика из 51-го дома в Сивцевом – крикливый, всем недовольный, с красными пятнами по лицу. Саша Мишарин посоветовал мне присмотреться к Виктору Бучину, обратить внимание, какой он энергичный, эксцентричный, особенно когда делает вид, что сердится. Тогда я рассказал Саше об отце Тосика, а он меня спросил:
– Ты Станиславского читал?
– Не, не читал, – замотал я головой.
– А над образом работаешь прямо по Станиславскому.
От репетиции к репетиции в моём голосе стало появляться что-то похожее на собачий лай – срабатывала идея о злой моське. Маша Львова это заметила и всячески поощряла мои выходки.
Меня разыскала руководитель хореографического кружка и позвала к себе заниматься – обещала поставить польку «Суворовец», а в паре будет совершенно замечательная девочка. Сцена затягивала меня всё больше и больше, но произошло кое-что ещё – из ряда вон выходящее. Пришёл на репетицию, увидел девочку… Ей было десять лет; пшеничные косы, глаза-незабудки, опрятное платьице, светится вся… Точно помню, как на секунду выключился из жизни. Она мне что-то сказала, а я не расслышал и переспросил:
– Что-что?
– Меня зовут Ира, – слегка улыбнувшись, повторила она.
– Меня Сергей.
Ещё немного мы посмотрели в глаза друг другу… Потом уже понял я, что меня выключило (или замкнуло) – то была стрела Амура.
С репетиции «Юбилея» я бежал, да даже не бежал, а летел на хореографию. Перед третьей или четвёртой репетицией, пока Иры не было – опаздывала, Лидия Павловна, руководитель кружка, сказала мне, что Ира – та самая девочка, которая поднималась на Мавзолей приветствовать Сталина. Я, вспомнив фамилию из газетной статьи, спросил:
– Мельникова?
– Да, – кивнула Лидия Павловна, – Мельникова.
«Вот это да!.. – Мне представилось, как Ира говорила с лучшим другом советских детей. – Она видела Сталина, живого!» – и тут же припомнил, как я бежал в Колонный зал, чтобы посмотреть на мертвеца, и чуть не погиб.
Жизнь в пионерлагере била ключом, однако я всё воспринимал как-то отстранённо. Ни бучинские развесёлые спортивные праздники, ни конкурс отрядной песни, ни концерты московских артистов, ни фильмы, ни походы, ни родительские дни не трогали меня по-настоящему. Меня заклинило – я всё время хотел видеть ЕЁ. Самое большое для меня счастье было танцевать с ней польку «Суворовец», я готов был бесконечно повторять от начала и до конца этот незамысловатый танец. И ещё… С огромным энтузиазмом я репетировал роль Хирина в драмкружке, что-то явно получалось – и всё это было ради того, чтобы понравиться ЕЙ.
