Через какое-то время я узнал, что Ирина мама тоже здесь, в лагере, работает руководителем кружка вышивания. Невысокого роста, полная, с тёмными карими глазами, увеличенными линзами очков, с пышной седой шевелюрой – она производила впечатление строго-суровое. Звали её Марией Гавриловной.
Перед вечерней линейкой танцы под два баяна. Я жду ЕЁ, жду, когда ОНА придёт со своими подружками по отряду. Многих усилий стоило мне пригласить её на танец, не меньших – танцевать с ней за весь вечер только один раз (чтобы не казаться навязчивым), а потом стоять в стороне, не сводя с неё глаз. Она чувствовала, что я неотступно смотрю на неё, мельком бросала на меня взгляд и, довольная, отворачивалась.
Днём, во время купания на реке я издали следил за ней. В секунду глазами отыскивал Иру среди тридцати девчонок её отряда, наблюдал, как она входит в воду, как резвится, поднимает брызги, смеётся. Тогда (это я помню точно) вдруг подумал, что эта девочка (которой не было ещё одиннадцати) лет через десять будет моей женой. Я испугался и смелости, и глупости этой мысли. Взбрело же
Близился чеховский вечер. Нам привезли костюмы. Для роли Хирина мне дали на выбор две пары валенок. Одна из них была заметно поношена, я остановился именно на ней и, обувшись, решил попробовать походить. Это вызвало общий хохот. Маша Львова засомневалась:
– По-моему, это перебор…
А Саша Мишарин ей возразил:
– Маша, но ведь у Чехова это пьеса-шутка.
Я ещё походил туда-сюда в этих валенках – снова смех! Решил оставить их.
Чеховский вечер открыла Маша Львова. Она вспомнила «Каштанку» и Ваньку Жукова[13], рассказала ребятам, что Чехов был врачом, лечил людей от физических недугов, а как писатель – лечил от недугов нравственных. Завершила она короткое выступление словами Антона Павловича: «Совестливому человеку может быть стыдно и перед собакой».
Далее были показаны две инсценировки по рассказам «Злоумышленник» и «Хирургия». Вожатый отряда, в котором был мой брат Сашка, прочитал рассказ «Лошадиная фамилия». Он стоял перед занавесом, за которым в это время устанавливали декорации для «Юбилея». Наконец объявили нас, поименно назвав исполнителей ролей, и зазвучал в записи старинный марш. Открылся занавес, в такт маршу я пересёк сцену от одной кулисы до другой, противоположной, давая валенкам возможность «сработать». Зрителей мой выход очень развеселил. Музыка стала стихать, развернувшись, я направился на исходную позицию, сердито «гавкая» в зал: «Три… пять… семнадцать…»
По ходу пьесы зрители живо реагировали на нашу игру, а уж когда я стал бегать за Мерчуткиной и запустил в неё валенком, зал визжал от восторга. Я и второй валенок в неё бросил – это уже была импровизация. Партнёрша моя, смышлёная, подвижная девочка, приняла игру – и я отпустил тормоза. Во мне вдруг ожил учитель физики Борис Дмитриевич: я вскочил на стул, оттуда – на письменный стол, прихватив стул. Размахнулся им, чтобы достать Мерчуткину, но она ловко нырнула под стол, на котором бушевал мой Хирин.
– Преступление могу совершить, – хрипел я, размахивая стулом.
Мерчуткина перебежала за диван, я бросил ей стул вдогонку (стараясь не попасть в партнёршу) и, «обессилев», опустился на стол. Зал взревел от счастья.
Успех постановки превзошёл всякие ожидания. Мы долго кланялись под несмолкающие аплодисменты. Саша Мишарин пригласил на сцену Машу Львову, она перецеловала всех нас, исполнителей, а в мой адрес сказала:
– Ты талантливый проказник!
Меня обступили, никто не скупился на поздравления и похвалы. Виктор Бучин долго тряс мне руку, приговаривая:
– Молодец, молодец! Самородок!
На следующий день на репетиции польки Ира Мельникова по-другому смотрела на меня. Казалось, она продолжает смеяться над вчерашним действом – какие-то искорки, которых раньше не было, излучал её взгляд.
На концерте по случаю закрытия второй лагерной смены мы с Ирой Мельниковой исполнили польку «Суворовец». После представления мне стало грустно от того, что нет ничего больше такого, что связывало бы меня с Ирочкой. Единственная надежда была на третью, августовскую, смену.
На торжественной лагерной линейке в финале второй смены в присутствии почётных гостей Арама Хачатуряна и Исаака Дунаевского (они жили по соседству, в Доме творчества композиторов) вручили два специальных приза. Первый достался Алику Циплакову как лучшему спортсмену, а второй – мне как лучшему артисту. Каждого из нас наградили книгой с дарственной надписью и огромным тортом. Мой торт несли четверо мальчишек из моего отряда, я попросил, чтобы одну треть отдали в отряд, где был мой младший брат.
