В школе новое поветрие – пуговичный футбол. Едва заслышав звонок на перемену, ребята бросались к подоконникам, чтобы их занять. Самым азартным игроком был Сашка Пасынский – круглый отличник, он и в этой игре хотел быть лучшим.
Каждый из четырёх подоконников превращался в «футбольное поле». «Футболистами» были пуговицы – у каждого игрока имелось по три пуговицы в «команде». Если на край пуговицы нажать ногтем, то она отскакивала; ею нужно было попасть по пуговке-«мячику» и забить гол в «ворота», обозначенные большими пуговицами. Совершенно равнодушный к пуговичному футболу, со стороны я наблюдал, какие страсти кипели вокруг этой игры. До крика доходило обсуждение, какие пуговицы лучше. Происходил обмен и даже торговля.
Я был поглощён Есениным, мне хотелось иметь свою книжку с его стихами, однако в книжных магазинах Есенина не было. В «буке» (букинистическом магазине) обещали оставить.
Второго мая у Лёньки Нечаева день рождения, ему исполнилось шестнадцать. Замечательная семья Вовки Штейна устроила для него праздник – накрыли стол и пригласили студийцев из Дома пионеров. Я продал три десятка марок и подарил ему сто рублей (на чёрный день – купит макарон и поест). Крупную купюру я положил в конверт и написал: «Имей 100 рублей и 100 друзей».
На День Победы поехали в Головково. С папой перекопали треть огорода и посадили картошку. Мама занималась своей любимой клубникой.
Кое-как закончил седьмой класс и был счастлив, что перевели в восьмой. Звонил Ире, она меня огорчила, сказала, что поедет в пионерлагерь в Евпаторию, в Крым. Как в песне: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону». Я на первую смену уехал в Тучково. С утра до вечера футбол – дорвался.
Вернулся в конце июня, дома застал одну бабу Таню. От неё узнал, что отец отправился за крышей для дома в Головково, а мама с Сашкой там живут. Баба Таня разложила на диване своё смертёное. (Больше всего бабушка берегла узелок, в котором хранила одежду для своих похорон.)
– Идей-то моя смертушка?.. Няйдёт и няйдёт за мной. Яна меня по Матюшину, по Корнееву ищеть, а я вона куды забралась. У саму Москву.
– Да живи, баб. Чего тебе? Плохо, что ли? – успокаивал я её.
– Дужа хорошо… Петя дужа хороший… Чёрнова слова не слыхала от яво.
Уже смеркалось, но я так соскучился по маме с Сашкой, что решил поехать в Головково. В электричке я уснул и проспал свою станцию, вышел во Фроловском. Уже ночь была, дождь накрапывал, когда я добрался до нашего сруба (в дом он ещё не превратился). Внутри сруба был натянут брезент, под которым и спали мама с Сашкой. Я примостился третьим, а утром в шутку сказал:
– А не хуже, чем у Егора в шалашке.
Через два дня папа появился на гружённой брёвнами и досками машине. Из Дубно (немного позднее, в 1957 году, название превратилось в «Дубна») приехал папин брат дядя Андрей – и пошла работа! Будучи сыновьями плотника, отец и дядя Андрей с полуслова понимали друг друга. Я им помогал, как мог. Доверили мне многочисленные гвозди тащить из досок (они, доски эти, уже ранее использовались для строительства). Застряли в них, погнулись разные гвоздищи, гвозди и гвоздики – к одним был подход с молотком и фомкой, другие поддавались плоскогубцам. Вытянув их, не выбрасывал, а выпрямлял на стальной плите, чтобы они ещё послужили для сшивания досок. А ещё я строгал – и шершебкой, и рубанком, и фуганком.
Взлетели стропила, легла обшивка горбылём, кровля шифером оделась, увенчалась крыша коньком – и всё, теперь дождь не страшен. Мама светилась от счастья – дом, огород!
Как же вкусно готовила она на печке-времянке! Рука у неё была на редкость лёгкая: стряпала она быстро и «пальчики оближешь», а уж что ни посадит – всё растёт!
19 августа – Яблочный Спас, день рождения Иры Мельниковой, а я даже поздравить её не могу – она в Евпатории. Написал стихи, заканчивались они так:
В тех моих стихотворных опытах легко угадывалось влияние Есенина. А чуть раньше, совсем недавно, баловался, подражая Маяковскому:
В конце месяца вернулась Ира из Крыма. Позвонил ей, хотел встретиться, погулять, ненароком прочитать стихи, но ей было не до меня. Увидел её в студии Анны Гавриловны загорелую, с выцветшими пшеничными косами.
