И вот у меня сложное объявление: «Лауреаты Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в Праге, – дальше их труднейшие казахские имена и фамилии, – дуэт на банджо…» Я решил разделить объявление на две части: сначала оглашу их почётное лауреатское звание и название номера, а после выступления представлю самих исполнителей. Посоветоваться в тот момент мне было не с кем – режиссёр и те двое куда-то ушли, а камнем преткновения для меня стало название номера: «Дуэт на банджо». Что такое дуэт, я знал, тем более и сами музыканты стояли около меня со своими круглыми «балалайками». Для меня «банджо» было новым словом, и мне казалось, что в программе ошибка: если бы инструмент был один, тогда банджо, а если их два, тогда, наверное, дуэт на банджах. В голове лихорадочно скакало: «Банджо… банджах… А ударение где? Бáнджах или банджáх?»
Зрители уже зааплодировали в завершение очередного номера. Я вышел и громко, отчётливо произнёс:
– Выступают лауреаты Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в Праге!
С помощью интонации я преподнёс их как гвоздь программы. Набрал полные лёгкие воздуха и:
– Дуэт, – небольшая пауза, – на бандажах!
В зале кто-то вскрикнул, почувствовалось оживление, а дальше разразился хохот. Я ничего не понимал: «Что произошло?» – смертельно испугавшись, замер. В первом ряду сидело несколько генералов. Один, лысый, вдруг заревел, как медведь, стал красным, как помидор. Хохот волнами перекатывался по длинному залу, я еле добрёл до кулисы… Что я наделал? Что я такого сказал? «Бандажах» – мне казалось, что это предложный падеж множественного числа от слова «банджо». О значении слова «бандаж» я не подозревал.
Несчастные музыканты вышли на сцену, тут зрители, видя их инструменты, поняли, что имел в виду пионер-конферансье. Они ещё долго смеялись. Лауреаты заиграли, не дожидаясь, когда зал стихнет. Только к концу номера зрители пришли в себя, стали внимать исполнителям и в итоге по достоинству оценили их мастерство.
Я вновь вышел на сцену… Меня встретили овацией.
– Грузинский народный танец, – я достал шпаргалку (в зале – смех) и прочитал ещё одно новое для себя слово, – хоруми. – Зал снова зааплодировал.
В студии художественного слова я читал «Тёркина» А. Твардовского (главы «Гармонь» и «О потере»), «Необычайное приключение» и «Хорошее отношение к лошадям» В. Маяковского. Активные занятия в двух кружках не могли не сказаться на успеваемости в школе: за первую четверть одна двойка, за вторую – две. С Новым 1955 годом!
В зимние каникулы у нас в Доме пионеров устраивали весёлые новогодние представления с участием хороших артистов: юмористов, певцов, танцоров, фокусника Арутюна Акопяна, акробатов с программой «Китайские игры «Ван Цзе Вэй». Была у нас огромная, очень нарядная ёлка и, конечно же, Дед Мороз со Снегурочкой. А ещё был персонаж Новый Год – мальчик в белоснежном костюме: брюки, свитер, шапочка, на груди – крупные цифры 1955. Этим мальчиком – Новым Годом – был я. В финале новогоднего представления выходили все его участники, и Дед Мороз провозглашал наступление Нового года. Под бравурный марш появлялся я и желал всем счастья и учиться на «хорошо» и «отлично». А внутри меня кто-то говорил: «Себе пожелай». Желай не желай, а за учебники садиться надо. Из книжек в то время читал К. Станиславского – о его жизни в искусстве.
У нас дома в подъезде меня встретила Маргаритка Соловейчик. Она вся сияла от счастья.
– Мама приехала! Пойдём к нам чай пить!
Тётя Мира очень мне обрадовалась. Она вернулась из заключения с подругой-грузинкой, с которой не хотела расставаться. А у той совсем никого из родных не было, и она стала жить у Соловейчиков.
Маргаритка принесла вкусные пирожные – и зазвенело чашками, стаканами, блюдцами наше радостное чаепитие. Тётя Мира с подругой-грузинкой были так счастливы, так веселы – ни тени того ужаса, что они пережили. Счастливей всех была Маргаритка – она не отходила от мамы, обнимала её, целовала, всё время ей что-то рассказывала, показывала… Всегда громогласный, шумный дядя Миша молча сидел с потухшей трубкой во рту и по щеке его, в бороду, катилась слеза.
С Ирой Мельниковой я виделся раз в неделю, по воскресеньям, в студии художественного слова. Однажды, провожая её на метро, предложил сходить вместе на каток. Она ответила, что коньков у неё нет, но скоро будут. Пока что на каток в Парк Горького я ходил один или с Вовкой Набатовым.
Я всё ещё увлекался Маяковским, хотя Анна Гавриловна предлагала мне поискать материал у Некрасова и Лескова. Мой сосед по парте с первого класса Вовка Савин принёс книжку.
– Ты вот всё Маяковского учишь, а вот этот поэт не хуже, – он протянул мне томик.
Это были стихи Сергея Есенина. Открыл наугад, прочитал:
