В процессе подготовки этюда мне пришла мысль попасть себе «молоточком» по пальцу. Отыграв боль от удара, я решил сделать перерыв в «работе». Наклонившись к «нижней полке», взял «бутылку», а с верхней снял «стакан». Налил воображаемой водки для поднятия настроения. Шумно выдохнув, в три глотка опустошил «стакан». Сморщившись, как кукла Образцова[38], подвёл этюд к знаменателю: «Пьёт как сапожник».
Перед ноябрьскими праздниками Тамара Фёдоровна отозвала меня в коридоре в сторону и дала сторублёвку:
– Передай Коле Губенко.
Я передал – Коля, положив деньги в карман пиджака, хлопнул в ладоши:
– Гуляем!
Вечером того же дня я попал в общежитие. Студенческий банкет: водка, частик в томате, пельмени. Живут Коля, Жора и Вова безалаберно, совсем у себя в комнате не убирают. Но живут весело. Туляк Вова на гармошке тульской наяривает, Коля на гитаре струны перебирает, а Жора – медведь на ухо наступил, но всё равно с удовольствием поёт.
В середине ноября приступили к отрывкам. У меня был отрывок по мотивам поэмы М. Алигер о Зое Космодемьянской. Зою играла Таня Гаврилова, а я фашиста. Однокурсники обрушились на меня с критикой, заступился только Карен Хачатурян. Когда все студенты высказались, Герасимов категорически не согласился с их оценкой. Мало того, он нашёл, что моя работа была смелой и убедительной. Таню Гаврилову хвалили все. Впрочем, обо всём этом – обо всех четырёх годах нашего обучения (с самых первых дней и до выпуска, до защиты дипломных работ) написана книга. Её автор Наталья Волянская приходила к нам и буквально стенографировала всё, что звучало на занятиях. В 1965 году появилась эта книга – «На режиссёрских уроках С. А. Герасимова». Если любопытно, то её можно найти. Я же поделюсь тем, что осталось «за кадром», и более всего своими личными наблюдениями и впечатлениями.
Не могу не вспомнить отрывок студента-немца Зигфрида Кюна «Заксенхаузен». В нём я играл советского солдата-военнопленного. В книге Волянской об этом есть. А мне эта постановка памятна ещё и в силу той болячки, которая саднила в душе после мандатной комиссии («принят условно и должен освободиться от штампов самодеятельности»). Так вот, болячка прошла в одночасье. После дифирамбов, на которые мастер всегда был щедр, прозвучавших в адрес режиссёра и мой, Сергей Аполлинариевич обратился с призывом к студентам:
– Курс! Равнение на Кюна и Никоненко. Этот отрывок, вне всяких сомнений, мы покажем на зимней сессии.
В сердце моём зазвучало: «После таких слов не расстаются!» – а в голове утвердилась мысль: «Не успокаиваться и штурмовать профессию дальше».
К нам на курс стал захаживать взрослый уже парень, который завершил своё режиссёрское образование и был как бы не у дел. Скуластое лицо, глубоко посаженные глаза грустны, говорит мало – больше слушает. Звали его Вася, а фамилия – Шукшин. Про него говорили, что он талантливый артист и уже снялся у Хуциева. Самостоятельных режиссёрских постановок ему ещё не доверяли ни на студии им. Горького, ни на «Мосфильме», а на республиканских студиях он работать не хотел. Шукшин учился в мастерской у Михаила Ильича Ромма, его однокурсниками были Андрей Тарковский, Александр Митта, Валентин Виноградов, Владимир Китайский (про Китайского говорили, что он самый талантливый на курсе).
В конце ноября на большой перемене ко мне подошла секретарша из деканата постановочного факультета и сказала, что накануне допоздна длилось заседание кафедры, и после обсуждения экранных студенческих работ заговорили о студентах-актёрах: кого ВГИК набирает и кого выпускает. Марина Петровна Ханова высказалась, что не видит творческой перспективы у некоторых студентов, в частности таких, как Никоненко.
– Какую роль может сыграть в кино этот «шпингалет», не говоря уже про театр – его со сцены видно не будет. Неужели при конкурсе двести человек на место невозможно было отобрать высоких, красивых парней? Настоящих героев?..
Сергей Аполлинариевич ей возразил, что Чаплин тоже невысокого роста и этот свой недостаток превратил в достоинство. И ещё добавил:
– А потом, насколько мне известно, люди растут до двадцати пяти лет, так что у Никоненко есть ещё семь лет в запасе.
Сообщив эту новость, секретарша пожелала:
– Так что давай расти в прямом и переносном смысле.
А я про себя подумал: «Дурачина ты, простофиля! Зачем ты накануне похвастался Марине Петровне, что пять лет занимался художественным словом в студии у Анны Гавриловны Бовшек? Кто тебя за язык тянул?»
Второй раз в свой адрес я услышал: «Его со сцены видно не будет». Надо расти… Замерил свой рост – один метр шестьдесят четыре сантиметра. Стал по утрам вытягиваться – зависать, ухватившись за притолоку антресоли, сколько руки могли держать. В институте на переменах ходил в спортивный зал и висел там на перекладине шведской стенки. Тянулся, вытягивался.
