– Тамара Фёдоровна, хочу попросить вас быть моей мамой. Я буду ловить муху, которая кружит вокруг вашей головы и садится на неё.
От такого предложения всем в аудитории вдруг стало неловко.
– Почему же я, Лида? Может, кто-нибудь из однокурсниц пожертвует своей головой?
– Нет, я хочу, чтобы вы были моей мамой.
Я поспешил на выручку:
– Лида, давай я буду твоим братом. Лови муху у меня на голове.
– Да, Лида, пусть тебе Серёжа поможет, – одобрила Тамара Фёдоровна.
После занятия Лида осыпала меня упрёками:
– Ты всё мне испортил: в конце этюда я хотела поцеловать руки Тамаре Фёдоровне.
– Поцеловала бы мне, – предложил я очевидный выход из ситуации.
Задрав нос и прищурив глаза, Лида фыркнула:
– Размечтался.
Вернулся из поездки за границу Сергей Аполлинариевич в новом костюме серого цвета со стальным отливом. Тамара Фёдоровна появилась на занятии в терракотовом жакете, а Татьяна Лиознова в белой кофте с рюшами на воротнике и манжетах. Троица из общаги – Губенко, Склянский, Буяновский – первой показала свой этюд: тюрьма, камера, трое заключённых, поймав крысу, совещались, что с ней делать. Разговаривали на приблатнённом жаргоне. Особенно выделялся Губенко – он смачно ботал по фене, да ещё подбавлял одесского колориту. Крысу намеревались сначала прибить, но потом приняли её в свою компанию и даже спели ей:
По окончании отрывка Сергей Аполлинариевич не стал спрашивать мнение курса, а, поиграв желваками, заговорил с резкостью в голосе:
– Сейчас трое студентов показали идеальный пример, чего не должно быть в нашей мастерской. В нашей школе вот уже на протяжении многих лет во главе угла стоит заповедь: истина страстей в предлагаемых обстоятельствах. Отменить эту заповедь мы ни при каких условиях не можем. Сейчас же во всей красе предстало перед нами то, что мы никогда не принимаем, – махровая ПРИБЛИЗИТЕЛЬНОСТЬ. – Последовал разнос и серьёзное предупреждение за форсирование профессии.
Затем показали этюд Татьяна Гаврилова и Виктор Филиппов. Они изображали влюблённых, которым комары мешали целоваться. Очень комичны были реакции Филиппова на пощёчины Татьяны, «без разбору» хлопавшей назойливых насекомых на щеках «возлюбленного». Весь курс и мастера от души смеялись.
На том занятии было представлено много этюдов, и я показал своего «Рыболова», соорудив декорацию «берег реки» из кубов. На воображаемый крючок насаживал воображаемого червя, плевал на него и закидывал маятником от себя леску воображаемой удочки, следил за поплавком, концентрировался, когда «начинало клевать», и подсекал. Так я дёргал дважды, вытаскивая «удочку» – пусто. Закинув в третий раз, зацепился крючочком за корягу. Я «разделся»: «стащил с себя» рубаху и штаны. Огляделся и, убедившись, что меня никто не видит, снял воображаемые трусы и полез с кубов («берега») в «воду» отцеплять леску. Ух, хороша водичка! Отцепил я крючок, взобрался на берег, впрыгнул в трусы. Нацепил новую наживку и… броском через голову отправил в… И вот тут крючок вонзился мне в задницу. Скорчившись от боли, потихонечку вытянул его. Переломил удилище через колено и, вдруг поскользнувшись, кубарем назад покатился с берега в воду. Герасимов мой этюд похвалил. Однако я всё ещё чувствовал висящее надо мной предупреждение, сделанное на мандатной комиссии. Но всё же теперь дышать стало чуточку легче.
ВГИК бурлил. Всё было там невероятно интересно, и с каждым днём он притягивал меня всё больше и больше. Ну, где, скажите на милость, в каком ином творческом вузе по учебной программе показывают фильмы по истории кино сразу в трёх кинозалах? А всё остальное? Память хранит множество историй и впечатлений – забавных, весёлых или со шлейфом грусти, а впрочем… Вот сверху, из холла четвёртого этажа, слышится фортепьянная мазурка – это занятия по танцу у «блистательной, полувоздушной, смычку волшебному послушной» Маргариты Орестовны Тарасовой.
Преподаватель по истории КПСС с фамилией Нарциссов запомнился некой гротескностью образа. У него были две стальные челюсти, один глаз и тик в ногах. Когда ему требовалось подчеркнуть какую-то мысль или слово, он входил в ажитацию, и его ноги, то одна, то вторая, неожиданно подскакивали.
Как-то (уже на втором курсе) Нарциссов принимал зачёт в паре с преподавателем Пудовым. Тот тоже был инвалид: потеряв во время войны ногу, ходил с протезом. Пудову надо было в деканат, позвонить. Он направился к выходу из аудитории, где сидели студенты, готовились. Обернувшись в дверях, бросил Нарциссову:
– Смотри тут за ними. В оба!
Нарциссов не растерялся:
– Угу. А ты давай – одна нога здесь, другая там.
Хохот стоял весь зачёт, смеялись и студенты, и педагоги-инвалиды. Зачёт сдали все.
