Теперь, разумеется, трудно определить, на том ли участке стоит селение или перенесено в сторону, но домов в нем много. Выстроены они поодаль друг от друга, все крепкие, аккуратные, с палисадниками. В поле работают люди. Бродят по лугу коровы. Мчатся автомашины. Обыкновенное селение, одно из многих, во всяком случае не выделяющееся в худшую сторону.
Потом пошли места более богатые: Соловьевка, Третья Падь. Чехов писал, что здесь держали много скота, занимались хлебопашеством, ловили рыбу. Ныне оба этих пункта значительно разрослись, стали центрами сельских советов. Лежат они среди зелени, возле морского залива. По сравнению с ними как-то проигрывает Корсаков, хотя это и город, и довольно солидный порт. А дело, вероятно, в том, что в Корсакове мало новых построек. Тянутся вдоль улиц приземистые японские дома с темными ликами, и сами улицы выглядят мрачноватыми, неуютными.
Выделяется высокое шестиэтажное здание, как бы главенствующее в городе, — недавно построенный дом межрейсового отдыха моряков. Это нечто среднее между гостиницей и Домом культуры. Здесь можно и пожить несколько дней, и просто прийти на вечер, посмотреть кино или телевизионную передачу, послушать музыку, побеседовать с приятелем в буфете или отведать береговой пищи в столовой. Хоть и небольшое, а все-таки разнообразие после дальнего похода, после палубы да каюты.
Залив в Корсакове мелкий, поэтому от причала уходит в море длинная эстакада. Возле нее разгружаются и загружаются суда разной осадки. Мы шли над водой по коридору, который казался бесконечным. Сначала это похоже на массивный мост с железными фермами. Потом появляются побеленные стены и потолок. Коридор суживается и все тянется, тянется.
Я уже подумал, что скоро мы дойдем до Японии, когда коридор расширился и мы оказались в помещении морского вокзала. Тут было совершенно пусто и холодно. Только дежурная медсестра в белом халате с любопытством и удивлением разглядывала поток молчаливых, замученных бродяг. Грязные кеды, запачканные глиной шаровары, пропыленные лица. Платки и береты на растрепанных волосах. У некоторых палки в руках, другие согнулись под тяжестью рюкзаков. Неужели это представители шестидесяти городов страны: ученые, преподаватели, врачи, передовые рабочие, о которых писала вчера областная газета?
Вот такой незавидный вид был у нашей братии, когда мы спустились по лестнице на причал, возле которого стояла «Туркмения».
На палубе топали башмаки и кто-то кричал громко: «Ур-ра! Мы дома! Девочки, займите очередь в душ!»
Для нервных людей судовая трансляция — бич божий. Вы задумались или задремали, вы пишете письмо или читаете, и вдруг над головой рявкает репродуктор: «Старостам групп собраться на пятиминутку!» Или: «Первая смена приглашается на ужин». Или: «Сейчас в музыкальном салоне начнется демонстрация кинофильма». И так далее и тому подобное. Зато для людей уравновешенных трансляция служит источником сведений и развлечений.
По радио сообщали нам местонахождение судна, температуру воздуха и воды, рассказывали об островах, мимо которых проходили. При этом, на мой взгляд, существенное значение имеет не только то, что объявляют, но и как объявляют. Хороший голос был у помощника капитана. Даже о подводных скалах и опасных проливах он рассказывал с такой бодростью, что посадка на рифы представлялась не смертельной угрозой, а веселеньким приключением. Зато один из штурманов обладал столь мрачным голосом, что любое сообщение, сделанное им, вызывало самые тревожные предчувствия. И вот этот штурман объявил, словно демон из загробного царства:
— Товарищи пассажиры! Проверьте, как закрыты иллюминаторы в ваших каютах. Волнение моря увеличилось до пяти баллов.
Ох уж эта трогательная забота о людях! Промолчи он сейчас — многие бы и не заметили, насколько возросла качка!
За нами по пятам снова гнался тайфун, и мы все сильнее чувствовали его дыхание. Еще днем «Туркмения» свернула с курса и отклонилась далеко вправо. Тайфун прорвался из Японского моря в Охотское и бушевал теперь там. А мы полным ходом шли на северо-восток, чтобы укрыться от непогоды в Тихом океане, за грядой Курильских островов.
Туман стал таким плотным, что с борта не видно было воды. Темнота подкралась незаметно. Судовые огни казались дымчатыми желтыми пятнами, светили тускло, будто сквозь вату. Теплоход То и дело проваливался носом в ямы, а потом вылезал из них, содрогаясь от напряжения.
Туристы толпились на подветренном борту. Мерцали папиросы, слышался разноголосый говор. Одни сетовали на шторм, другие радовались, что хоть и не очень сильно, а все же качнуло. Уютный Герасимыч подбивал мужчин идти к капитану и попросить его не убегать от тайфуна. Надо же испытать, что это такое! Женщины всерьез возражали. Только Бориса Полиновна заявила: она согласна даже на двенадцать баллов, но только на один час.
Стоять не держась было трудно. Порой «Туркмения» так ложилась на бок, что руки сами мгновенно находили какую-нибудь твердость и вцеплялись в нее.
