Где-то в стороне снова пронесся сильный шторм. Он раскачал воду, мертвая зыбь докатилась до Курильской гряды. Поверхность океана была совершенно спокойна, даже ряби не видно на ней. А в глубине, как желваки под кожей, медленно передвигались бугры. Издалека казалось, будто с востока ползет цепь низких, пологих холмов. «Туркмения» проваливалась между ними, размашисто ложилась с борта на борт. И эта равномерная нудная качка действовала хуже, чем яростная, штормовая трепка.
Мое выступление было объявлено на шестнадцать часов, но я опасался, что люди не соберутся. Многие уже лежали на койках. Вообще-то я не люблю, да и не умею выступать. Однако нынче был особенный день: памятная для меня годовщина.
Почти все места в салоне оказались заняты, это обрадовало меня. Инструктор посмотрел на часы и кивнул: пора.
Я начал с памятника, который мы видели на острове Парамушир. Маленький обелиск над братской могилой. Многие туристы прошли мимо, даже не заметив его. А сколько здесь, на Дальнем Востоке, таких обелисков! Они повсюду: и на Курилах, и на Сахалине, и в Северной Корее, и в Порт-Артуре, и на сопках Маньчжурии. Лежат под ними молодые ребята, которым очень хотелось жить и любить. Сейчас им было бы лет по сорок. Им ничего не нужно. Только не проходите равнодушно мимо безымянных могил. Поклонитесь тем, кто остался тут навсегда. И позвольте мне рассказать немного о них.
Известие о капитуляции фашистской Германии пришло к нам на Тихий океан со значительным опозданием. Мы узнали о победе лишь 10 мая. Выпускников флотской школы связи сразу собрали на митинг. Были торжественные речи. Потом я долго сидел на берегу в зарослях кустарников, подернутых нежной зеленой дымкой. По бухте катились невысокие белогривые волны.
В Доме культуры флота на скорую руку организовали праздничный вечер.
Перед нами, в соседнем ряду, сидело несколько девушек в матросских фланельках, с такими же, как у нас, полосатыми воротниками-гюйсами на плечах. Одна из них часто поворачивалась к своей подруге, и я видел ее лицо: большие насмешливые глаза, полные, резко очерченные губы, высокий лоб, пожалуй, даже слишком высокий. Девушка прикрывала его челкой крупно завитых волос. А сзади волосы были пострижены совсем коротко, как и положено рядовому бойцу.
Вообще-то даже мы, молодые моряки, еще не получившие лент на свои бескозырки, относились к девушкам в морской форме довольно иронически, называя их между собой эрзац-матросами. На корабли их не брали. Они служили на берегу: в госпиталях, на узлах связи, в подразделениях морской пехоты. И при всем том мы видели, что они учатся и служат без всяких поблажек и скидок, что им гораздо тяжелее, чем на-тему брату. Посмеиваясь, подтрунивая над ними, моряки уважали их и никогда не давали в обиду.
Наши взгляды встретились несколько раз, и я, помнится, даже покраснел, потому что в ту пору по молодости робел перед девушками больше, чем перед вооруженным до зубов неприятелем…
Пролетели два месяца. Я давно забыл о своих соседках.
Меня послали радистом на сторожевой корабль «Вьюга». Знакомился с кораблем, привыкал к новым товарищам, учился нести самостоятельную вахту.
Мы почти не бывали на базе. Известный на весь флот «дивизион плохой погоды» славился не только тем, что в него входили корабли с соответствующими названиями («Вьюга», «Метель», «Молния»), но главным образом тем, что корабли несли дозорную службу в шторм, в туман и вообще при любых метеорологических условиях. На этих кораблях люди «оморячивались» очень быстро.
Однажды, уволившись во Владивосток, я случайно встретился с товарищем по школе связи. Матрос Потапов, невысокий юркий крепыш, пробивной парень, служил теперь на береговой радиостанции, близко к начальству, и знал три короба новостей. А во мне он нашел терпеливого слушателя.
Мы прошлись по Ленинской улице, посидели в скверике Невельского, открыли пачку папирос. Вдруг Потапов вскочил, позвал кого-то: «Идите сюда!»
Две девушки в морской форме остановились около нас. Одна смотрела на меня пристально. Я на нее тоже. Эти большие, насмешливые глаза, волосы в крупных завитках, падающие из-под берета, мягкий овал лица.
— Знакомься, представители медицины, — сказал Потапов. — Это Маша Цуканова. Между прочим, моя землячка, из Хакассии.
— А мы уже знакомы, — улыбнулась девушка, протянув руку. — Почти знакомы. На концерте рядом сидели.
У нас нашлись; общие темы для разговоров. Я бывал в Абакане, в тех местах, где родилась Маша Цуканова. Десятилетку она закончила в таежном поселке Орджоникидзе. Хотела стать учительницей. Но фашисты сломали все мечты. Тут уж не до учебы: решила попасть на войну. Работала на заводе в Иркутске, окончила курсы медицинских сестер. А в военкомате послали на Дальний Восток.
Мы просидели в сквере долго, не заметив, как пронеслось время. Уже темнело, а моя увольнительная кончалась в двадцать три часа. И я не знал, когда снова сумею побывать в городе.
