Вместо этого она мило улыбнулась, проходя мимо него.
— Доброе утро, господин Кедров.
После нескольких часов бессмысленного хождения Феликс всё же придремал в старом кресле с плюшевой обивкой. Хоть оно было продавлено почти насквозь, в нём так мягко и уютно сиделось, что глаза закрылись сами собой.
Туда — невольно понесло туда, где всё было хорошо и просто, вопреки всем последним событиям, даже как-то независимо от них. Вот Ринордийск, вот его белые высотки, сверкающие на солнце окнами, электростанция, у которой они все собрались зачем-то. Вот Гречаев, Пряжнин, Рамишев с Пурпоровым и вся их компания Люди, а давайте взберёмся наверх: надо же нам всё-таки установить этот долбанный флаг. Вот и Лаванда со своим смешным браслетом из перьев. Эй, сестрёнка, ну хватит дуться в самом деле. Да, бывали у нас размолвки, как у всех людей, живущих под одной крышей. Но согласись, это были хорошие деньки. А компромат… связи с Нонине… может, фиг с этим? Давайте, как будто показалось — обходились же без этого раньше…
И тут Китти начала кашлять.
Она заходилась кашлем, как будто её душил кто-то. Феликса вмиг подкинуло из кресла.
— Китти! — он бросился к ней через комнату — Китти!
Он припал к ней, схватил за руки, понимая на краю сознания, что это бесполезно и не поможет. Что с ней делать — она же задыхается? Что вообще можно сделать, если человек задыхается, а рядом никого и ничего? Так бывало прежде, при Нонине, когда он мог почти не думать о Китти неделями и только иногда, глубокой ночью нападала вдруг единственная мысль: что если её вычислили сразу после Прямой линии, что если её уже нет или она сейчас в подвалах резиденции? И в этом не было ничего самоотверженно-гордого, только слепая чёрная паника, как будто кто-то крушит мир молотком.
— Китти… — повторил он.
— Открой окно, пожалуйста, — наконец смогла произнести она в перерыве между кашлем.
— Там мороз. Тебе нельзя.
— Откуда столько дыма…
— Дыма? — она перестала реагировать. — Так, подожди.
Феликс метнулся к окну, дёрнул несколько раз форточку; когда она не поддалась, выломал вместе с обледеневшей створкой, впустив в комнату режущий свежий воздух и россыпь снежинок. Отдёрнул вторую створку.
— Так лучше? — он повернулся к Китти. Та вдохнула, закрыла глаза:
— Спасибо, Феликс.
80
Он не стал отходить и прилёг рядом с ней. Время текло странно теперь, в забытьи отсчитывало часы и секунды, что расплавились в одну вязкую бредовую жижу и смешались друг с другом. Он делил теперь это время с Китти, как будто думал тем поделить и обезопасить другое, то проваливаясь в неглубокий сон, то просыпаясь и тревожно прислушиваясь — ему вдруг казалось, что она перестала дышать. Дышала, но слабо.
Ночь пройдёт, и они приедут. Они обязательно приедут. Такое не обсуждается, и в укрытии из сна и сумеречного жара можно ждать сколь угодно долго, целую вечность…
Ночь заглядывала в широкое окно, и вдалеке, в тёмной сини мерцали чужие огни, и где-то шумели машины большого города. В кухне был зажжён неяркий свет, от него становилось тесно и тепло.
Лето ещё не закончилось, и мама Китти уехала в отпуск на море — впервые за долгое время. Они были одни здесь.
— Извини, меня, кажется, понесло куда-то, — пробормотал Феликс. Он сидел боком за столом, крепко сжимая пальцы, чтоб они не дрожали. — Ещё не ложился почти все эти дни… Пока похороны, всё такое… Наверно, тоже влияет.
Китти — на другом краю кухни она смешивала какао в большой чашке — обернулась:
— Всё хорошо сейчас. Ни о чём не думай.
И глаза у неё большие и тёмные — такие, что испивают, поглощают в себя без остатка любую могилу, любую агонию.
Хорошо, что можно никуда теперь не идти, сколько бы ни продлилась ночь, когда бы ни наступило утро.
— Я убью её, — отчётливо проговорил Феликс. Горло на секунду снова сжалось, но он справился на этот раз, только прервался немного. — Пусть там все болтают, что достаточно, чтоб она ушла по закону. Но я клянусь, я убью Нонине. Так или иначе.
Китти бесшумно приблизилась, поставила полную чашку рядом с ним на стол. Запахло шоколадом.
— Выпей.
Она уже собиралась отойти, когда Феликс судорожно вцепился в её запястье:
— Но ты-то — ты не исчезнешь? Ты же всегда будешь тут, правда?
За ночью пришёл рассвет.
Феликс стоял у раскрытого окна, по инерции всматриваясь в серовато-белую даль. Утро не принесло изменений, только сделало вещи виднее и отчётливей. Теперь он глядел и понимал только, что от них нечего ждать больше.
В глубине дома пробили старые часы. Наверно, Сибилла завела их, чтоб оживить немного жилище.
— Феликс? — негромко позвала Китти. — Кажется, всё.
— Что всё? — он сделал вид, что не понял.
— Кажется, меня записали.
— С чего ты так решила?
— Я слышала, как бьют часы.
Феликс помотал головой:
— Я слышал, как бьют те. Это не они.
— Тогда… — она прервалась, — почему я не могу вдохнуть. Нет воздуха.
— Это от простуды, — Феликс подошёл к её койке. — Хочешь, выйдем на улицу?
Китти качнула головой:
— Я не смогу сейчас подняться.
— Я тебя вынесу.
— Ты меня уронишь.
— Я тебя вынесу, — упрямо повторил Феликс.
Она чуть заметно усмехнулась:
— Не придуривайся, доходяга…
