— Ну, конечно, наши победы и достижения, какие варианты!
— Нет, не угадал, — он выжидательно поглядел на Феликса. — Уточек. На городской пруд прилетели чайки и теперь должны ужиться с местной фауной. И так — все сутки на единственном оставленном канале.
— Чайки… — повторил Феликс. Ему что-то вспомнилось было, но тут перебил Рамишев:
— Да… А когда окончательно накрылся интернет, перестали доходить любые новости, даже на уровне слухов. Разве что кто-то знает по службе, но если так, он обычно молчит. Или кто-то вдруг случайно стал свидетелем, и узнать от него. Но на улицы сейчас в принципе выходят редко: кого можно было, перевели на удалёнку или отправили в отпуск. Так что люди в основном сидят дома.
— Необходимости ездить за раздачей вообще-то никто не отменял, — прервал Пурпоров.
— За чем? — не понял Феликс.
— Раздачей еды. У нас пока сделали так — в городе с ней не особо.
Дыхание вырывалось изо рта и укатывалось морозными клубами в размытую даль.
— Это новости… — протянул Феликс. — Чтоб всего завались, но ничего не купишь — такое помню. Но чтоб в Ринордийске просто не было еды?
— С доставкой сложности, — пояснил Пурпоров. — И ещё, говорят, много съедают крысы. Подвалы же затопило. Поэтому то, что есть, выдают всем ограниченно… Но зато бесплатно.
— Хоть что-то, — у ратуши пробила башенка, совсем как другая и на другой площади. Три часа пополудни. — Это Лаванда придумала так сделать?
— Нет… — Пурпоров улыбнулся чему-то. — Лаванда — вся в своих грёзах. Не думаю, что ей есть дело до чего-то отсюда.
— Не говори, — перебил его Рамишев. — Ей очень даже есть дело. У неё всё как сквозь призму, через какое-то кривое стекло, но ей очень много до чего есть дело. Нет, молчи, — остановил он порывавшегося что-то сказать Пурпорова. — Это меня она вызывала, а не тебя.
— И для чего она тебя вызывала? — Феликс настороженно сузил глаза.
— Она… — Рамишев попытался вспомнить. — Она хотела узнать про амулеты.
— Про какие амулеты? — уточнил он осторожно.
— Про уничтожающие камни. Она, видимо, решила почему-то, что я могу о них знать, — Рамишев растерянно развёл руками. — Но я… что я мог рассказать. Её интересовали странные такие подробности… Все ли амулеты действуют совершенно одинаково, нет ли среди них самого сильного, можно ли уничтожить такой камень и если можно, то как… Что будет, если совместить их в одно — кажется, так.
— Ах вот что… — прошептал Феликс себе. Из города слева неслись, как прежде, весёлые голоса почти предпраздничной толпы. Справа же хмуро молчали застывшие в белом ели.
— Что? — не понял Рамишев.
— Совместить в одно. Ну, это, конечно, поважнее всякой суеты и разных там людишек. Кто б спорил.
Ещё только они подходили к дому, но уже можно было заметить Китти: чёрная её фигура чётко выделялась на снегу.
Феликс, приостановившись, пропустил спутников к крыльцу. Кинул им:
— Я сейчас.
Машина стояла сбоку под навесом. Китти всё ещё возилась с ней, хотя с появлением главредских денег дело вроде пошло быстрее — может, до того как раз не хватало какой-нибудь очень важной мелочи.
Феликс остановился рядом:
— Ну что?
— Немного хуже, чем я думала. Тогда было не только по зеркалу, — Китти шагнула к нему, протянула что-то мелкое. — Прошла с твоей стороны. Можешь оставить на память.
На ладони у него оказалась сплющенная пуля.
— Но думаю, я закончу через несколько дней, — сказала Китти.
Таисия Булова их приглашает, передала Сибилла. Квартирка теперь приведена в порядок и знатно соскучилась без гостей.
Китти отговорилась тем, что чем скорее она завершит дело с машиной, тем лучше, потому что уместиться всей толпой во внедорожнике будет трудно (она и впрямь теперь почти не отходила от авто). Сибиллу же, прежде не видевшую ни Рамишева, ни Пурпорова, затянуло это новое знакомство, и она так заболталась с обоими, что, казалось, и не думала теперь никуда уходить.
Что ж, в квартире Буловой было так тепло и так уютно свистел чайник, что Феликс совсем не пожалел, что пришёл один. На розоватых кухонных обоях висело несколько картин, но всё больше — фотографии: новые и блестящие снимки последних лет десяти, тоже цветные, но пожелтевшие и будто в лёгкой флёрной дымке — середины-конца того века, старые чёрно-белые фото…
— Бабушка, — пояснила Булова, указав на чёрно-белую, несколько больше других, с молодой женщиной в полный рост. — Я ведь из семьи репрессированных. Как подумаешь, из чего они выкарабкались, так самой нелепо было бы не суметь. Талант к выживанию — это у нас семейное.
Она тихо рассмеялась.
— Трудные времена? — Феликс кивнул с понимающим видом.
— Ну а когда они лёгкие, — с краткой улыбкой Булова пожала плечами. — Нам ещё не самый худший вариант достался. Бабушке после высылки так вообще всю жизнь пришлось с начала выстраивать, а я, что… Так, нервы потрепать немного, туда-сюда побегать. Как все, в общем.
— Это при Чексине? — Феликс мысленно прикинул, сколько лет Буловой и на кого могла выпасть её молодость и расцвет сил.
— При нём родимом, — та охотно закивала. — Тогда очень непросто было в материальном плане… Вы маленький были, не помните.
