Нет, судари мои. Не верю я в подобные небесные платонические отношения, не верю! Не бывает такого среди нормальных людей, не бывает! Коли ты мужчина и любишь ее, так люби по-людски, а не плети невесть чего, не неси околесицы! А ведь как дыму напускает, думает, что Савва, как человек приземленный, в этом дыму не разглядит истинных помыслов сластолюбца! Нет, батенька, нет! Крупенин прост, без изысков, но не дурак! И ваш словесный флер ему не помеха!
Но Юлия? Она сама что же думает? Что чувствует? Сдается, что не думает вовсе, так проще. Не мешает творить!
Что, Савва, споткнулся и зачерпнул песка? Подумал вдруг, что жена тебя не любит? Однако страшная мысль! Нет, любит, но не так, как бы хотел, не так как мечталось… Да что же теперь поделать? Ничего, тяни свой воз, ты сам ее выбрал, сам ее добивался. Ты шел с открытыми глазами под венец. Люби, неси свой крест!
И все ж, Эмилька… Ах, черт, из головы не идет…
– Вот что, Юлия, поворотим обратно. На горизонте тучи. Не дай бог, дождем прихватит. Промокнешь. Дождик смоет все сюжеты.
Он обнял жену и поглядел в глаза. Они сияли и любили. Нет, нет, черные мысли прочь… Тут нет лжи. Нет обмана… Только любовь…
– Поедем в Курорт, в ресторан? Закажем свежей семги, а?
– Что, батенька, Савва Нилович, в тарелке-то копаешься? Или семга нынче нехороша? Так я повару-то скажу, что не угодил, а гость деликатничает, иного не пробует. Вы уж, голубчик, чего другого извольте откушать!
Савва Нилович очнулся и понял, как далеко улетели его мысли от тарелки с семгой на званом вечере. Сколько времени просидел он так, уткнувшись невидящим взором в эту тарелку, вспоминая прошлое, так что всполошилась хозяйка дома?
А тут уж и угодливый лакей склонился за спиной:
– Чего изволите?
– А, ради бога, да подай чего-нибудь! – Савва поморщился. Ему было неприятно излишнее внимание к своей персоне. – Сударыня, обед чудный, глаза разбегаются, так бы все и съел.
– Так что же вам мешает, мой друг? – улыбнулась хозяйка. – Или кто?
А вот это уж и вовсе нехорошо, подумал Крупенин и поглядел на жену, которая восседала на другом конце стола и по обыкновению являлась центром светской беседы. Юлия оживленно жестикулировала. Ее глаза сверкали, на щеках играл румянец возбуждения, который наступает у людей, когда они чувствуют всеобщее восхищение и восторг. Восточный шелковый тюрбан, высокий, с перьями, удивительно шел к ее худому лицу, подчеркивая выразительность глаз и изящный овал. Черный жемчуг подрагивал в маленьких ушках. Длинные тонкие пальчики, унизанные крупными перстнями, вертели бокал. Идеальный образ модной сочинительницы любовных романов. Гости наперебой задавали вопросы писательнице, она с трудом находила момент испробовать что-либо из своей тарелки.
– Господа, да дайте же Юлии Соломоновне хоть кусочек проглотить! – сказала с напускной сердитостью в голосе хозяйка. – Мне обидно! Вот и Савва Нилович ничего не кушает, и жена его! Бог знает, что станут говорить о моем доме, после не придут вовсе. Скажут, что толку приходить на обед, коли не кормят!
Гости заулыбались и все дружно застучали вилками и ножами. На несколько мгновений установилась тишина, и только звон хрусталя и столового серебра раздавался над роскошными яствами. Но тут-то и стало ясно, что хозяйка дома специально угомонила сидевших вокруг Юлии Соломоновны гостей только затем, чтобы самой наброситься на нее:
– Как поживают дети столь великой писательницы? Здоровы ли они? И как это вас хватает на все, сударыня? Я помню, девочка ваша крещена Сусанной. А мальчик?
– Я запамятовала, – сочинительница небрежно махнула ручкой. – Верней, я всегда начинаю путаться, где имена моих персонажей, а где моих близких.
Тут уж за столом и вовсе все замолчали и взирали на писательницу с большим сомнением. Хозяйка перевела взгляд на Крупенина.
– Верно, верно, – нехотя подыграл Савва жене, – она и меня иной раз называет разными именами. В основном второстепенных персонажей, не главных! Я на все откликаюсь! Привык, знаете ли!
– Да вы шутите, господа! – хозяйка вроде как оскорбилась за семейные ценности.
– Разумеется, я помню, как зовут моего сына, – мягко улыбнулась Юлия Соломоновна. – Его зовут Митенькой. – Но вы правы. Успеть быть идеальной матерью и творить так, чтобы угодить моим читателям, очень трудно, почти невозможно. Но я стараюсь, по мере сил моих.
После этих слов снова посыпались вопросы относительно продолжения нового романа, и Иноземцева поплыла в этой стихии, как огромная блестящая рыба. Хозяйка дома некоторое время прислушивалась к разговору, а потом снова выразительно поглядела на мужа сочинительницы. Он отрешенно поедал что-то, и по всему было видно, что разговор этот ему неинтересен, а может быть, и неприятен. Хозяйка перевела выразительный взгляд на свою незамужнюю дочь, сидевшую рядом с Крупениным. Она наклонилась к нему и что-то тихо и нежно проворковала. Тот согласно кивнул, воркование продолжилось.
